* * *

Покои Эрики, занимавшие верхний этаж одной из центральных башен Замка, казались ей лучшим местом на свете. Всё в них она устроила по своему вкусу. Здесь не было помпезности и роскоши, присущих остальной части королевской резиденции, но зато было много воздуха, тепла и света. Каждый предмет, от мебели и ковров до разноцветных глазурованных плиток, что украшали общую для всех комнат большую круглую печь, Принцесса выбирала сама, и каждый предмет неизменно её радовал. Комнат было четыре: спальня, ванная, соединённая с гардеробной, гостиная и кабинет. Гостиную, где волей-неволей приходилось принимать тех, кто добивался аудиенции наследницы трона, Эрика любила меньше всего. В остальные комнаты посторонним вход был заказан; кроме хозяйки, там бывали только горничная, Король и придворный врач Коркец, навещавший Принцессу, когда ей случалось простыть. Его величество, впрочем, в покоях дочери появлялся едва ли чаще, чем врач.

А больше всего Эрике нравился её кабинет. Туда она и направилась этим утром, после того как выпила весь кофе и прочитала всю газету, включая объявления на последней странице — она была готова заниматься чем угодно, лишь бы не разглядывать снова портрет Многоликого и не гадать, за какую провинность на оборотня открыли охоту.

Окна кабинета, как и окна спальни, смотрели на восток, и теперь на кленовом паркете длинными и узкими озерцами разливался солнечный свет. Рыжие зайчики играли на шёлковых обоях с мелким цветочным рисунком, на корешках книг, на широких глянцевых листьях фикуса в кадке на полу, на светло-коричневой полированной крышке миниатюрного кабинетного рояля. Рояль и фикус достались Эрике от мамы: фикус в подарок Королеве привезли посланцы из Новых Земель, а рояль для неё изготовил прославленный имперский мастер — пианисткой Королева была превосходной.

На рояле стояла фотография в платиновой рамке — молодая женщина в летнем платье с открытыми плечами и в соломенной шляпке сжимает губы, пытаясь казаться серьёзной, но видно, что рассмеётся через мгновение. Это было последнее фото Королевы.

— Вот я и выросла, мама, — Принцесса улыбнулась изображению и кончиками пальцев погладила завитки рамки, поймала исходивший от неё лёгкий ток магии. — Как бы мне хотелось, чтобы ты была со мной сегодня. Чтобы увидела, какой я стала, когда выросла.

Села к инструменту, открыла его и положила руки на клавиши. Принцесса сомневалась, что унаследовала хотя бы часть материнского таланта — придворным льстецам она не верила. Но ей самой было вполне достаточно того, что музыкальные переливы, рождавшиеся под её тонкими лёгкими пальцами, делали её почти счастливой.

Осталось два часа до полудня — до того момента, когда водоворот праздника в её честь завладеет ею и будет крутить и трепать её до глубокой ночи, пока она совсем не обессилеет. Но сейчас у Эрики было немного времени для музыки, для смешинок в маминых глазах и для солнечных зайчиков на крышке рояля.

Знай Принцесса заранее, как переменится её жизнь уже нынче вечером, она бы, наверное, не встала из-за рояля до тех пор, пока не явился бы отец, разгневанный отсутствием на балу виновницы торжества. Но её Даром было не ясновидение. А потому, когда ровно в полдень вернулась горничная с корзиной белых, розовых, голубых и сиреневых фрезий, Эрика тут же перестала играть.

— Внизу с самого утра топчется герцог Пертинад. Жаждет вручить подарок вашему высочеству, — доложила Валькирия.

Девушка скривилась. Не хватало только приглашать в своё гнёздышко межгорского борова! Её коробило даже от мысли, что он мог услышать, как она играет.

— Его сиятельство просил вам передать, что никогда в жизни не слышал столь прекрасной игры, — добавила горничная, словно читала хозяйкины мысли. — Сказать ему, чтоб подождал до вечера?

— Конечно, Вальда, ты ещё спрашиваешь… Хотя лучше бы он убрался восвояси ещё до бала, — Эрика вздохнула. — А давай, выльем ему на голову ведро воды? Вдруг он обидится и уедет?

— Батюшка ваш тогда обидится, мало никому не покажется, — рассудительно заметила горничная. — А господин герцог не из обидчивых. Будет торчать в Замке, пока не добьётся своего.

— Да шучу я, шучу, — Принцесса представила, как от круглой лысины назойливого поклонника, замерзая на лету, веером разлетаются брызги, но это картинка лишь сильнее её разозлила. — Ничего он не добьётся, старый дурак, неужели не понимает? Папа откажет ему, если он вздумает просить моей руки!

Валькирия водрузила цветы на стол в гостиной, вытащила одну из веточек и с удовольствием понюхала.

— Вальда? — не дождавшись ответа, позвала Принцесса.

— Какие хорошие фрезии, совсем свежие, — спокойно откликнулась горничная. — Половину, если угодно, поставлю в вазу.

— Да… да, поставь… — кивнула Эрика, ощущая холодок тревоги в подреберье.

* * *

Не будь Пинкус начисто лишён тщеславия, он бы, конечно, не стал называть себя пренебрежительным словом «старьёвщик» — придумал бы что-нибудь солидное и звучное, вроде «антиквара» или «хранителя редкостей». На покосившейся медной табличке над его дверями было написано «Лавка диковин» — и это название ассортименту магазинчика вполне соответствовало. На пыльных полках, конечно, хватало разнообразной рухляди, надоевшей прежним хозяевам, но среди старых чернильниц и перьев, газет десятилетней давности и игрушек, верой и правдой служивших трём поколениям детей, нет-нет, да и попадались предметы, сумевшие бы осчастливить историка или коллекционера.