Ботаническая рукопись на староиндрийском. Миниатюрный портрет придворной дамы середины прошлого века, исполненный в узнаваемой манере одного из классиков. Ветхая шаль, отделанная чудом сохранившимся кружевом красоты необыкновенной. Множество сюрпризов ожидало своего часа в «Лавке диковин», но самое главное, среди обычных вещей прятались здесь вещи волшебные — артефакты, изготовленные в те времена, когда магия ещё была в каждом доме и люди пользовались ею, почти не замечая, как не замечают воздух и солнечный свет.

Многоликий прекрасно знал, что представляют собой такие лавки, и потому совсем не удивился, когда в закромах у Пинкуса нашлось нечто необычайное. Скорей уж могло удивить, что в предыдущие дни никаких необычных предметов, кроме простеньких старинных оберегов, гостю на глаза не попалось. Но он и подумать не мог, что находка окажется как-то связана с овеянным легендами предметом, известным как Наследство Ирсоль. Инстинкт самосохранения приказывал Феликсу скрывать охватившее его волнение, но глаза прилипли к конверту, и оборотень весь превратился в слух.

Ворча себе под нос, какая это тяжкая ноша — прожитые годы, Пинкус снова устроился в кресле и вытащил из конверта совершенно целый исписанный лист бумаги. Выцветшие глаза старьёвщика лукаво поблёскивали, в уголках его губ играла улыбка. Многоликий тоже сел на свой стул и замер в молчании, ожидая, когда старик заговорит сам. Тот аккуратно разложил листок на скатерти, разгладил его и лишь тогда, наконец, полувопросительно произнёс:

— Про Наследство Ирсоль, друг мой, вы, естественно, слышали…

— Само собой, — отозвался Феликс, надеясь, что интереса в его голосе не слишком много. — Можно подумать, о нём кто-нибудь не слышал. Правда, не все, в него верят.

— А вы верите?

— Я не знаю. Ирсоль, конечно, была великой волшебницей, но…

— О да, друг мой! — старик задумчиво покивал. — Таких, как сиятельная Ирсоль, это мир никогда больше не увидит.

Он поднял голову и, прищурившись, устремил взор куда-то вдаль, словно вспоминал о своих встречах с волшебницей, хотя, на самом деле, встречаться с нею, разумеется, не мог: Ирсоль Справедливая скончалась семьсот лет назад, задолго до рождения пра-пра-пра-прадеда Пинкуса.

Эпоха её правления была лучшим временем в истории Континента, и прозвище своё Ирсоль получила не зря. В те годы богатые люди не смели делать бедных ещё беднее, чтобы самим стать ещё богаче; всякий, кто не гнушался работы, мог есть досыта и жить в тёплом доме; королевская стража не бросала неугодных в темницы без суда и следствия; и слыхом никто не слыхивал, что бывают неправедными сами суды. Так, по крайней мере, гласили легенды. Согласно им же волшебница Ирсоль собственной персоной являлась к своим подданным, когда они просили её о помощи. И не скупилась на подарки, умея простым касанием пальцев придать обычным предметам чудесные свойства.

— «Подарков Ирсоль» в моей лавке никогда не было, — выходя из задумчивости, молвил Пинкус. — Все её скатерти-самобранки, сапоги-скороходы и волшебные зеркальца давным-давно нашли и прибрали к рукам коллекционеры и маги. Но лучшее её детище…

— Инструмент Справедливости! — подсказал Феликс.

— …До сих пор, как известно, никто не нашёл, — бросив на собеседника короткий проницательный взгляд, продолжил старик. — Возможно, Ирсоль оставила его в наследство кому-то из своих далёких потомков, как было принято в её время…

— …Или же никакого Инструмента Справедливости не было вовсе, и всё это — досужие выдумки, — закончил за него Многоликий.

Ему даже дышать стало трудно от волнения. Нищее босяцкое детство в рабочем пригороде имперской столицы ожило в памяти Феликса. Он вспомнил, как многие годы считал сиятельную Ирсоль персонажем сказок и как был поражён, узнав, что она персонаж исторический. Как горячо и страстно желал раздобыть Инструмент Справедливости, когда надорвалась на работе и заболела матушка, а хозяин трактира, где она гнула спину и судомойкой, и поломойкой, и прачкой, выгнал её, ни единой монеты не дав на врача и лекарства. На могиле матери Феликс поклялся, что «инструментом справедливости» станет сам, обратив свой Дар на защиту обиженных, бедных и слабых.

— Вы читаете по-староиндрийски? — уже не пряча улыбку, спросил Пинкус.

— Немного…

— Тогда смотрите! — он пододвинул к Многоликому листок. — Я нашёл его в одной из книг, что принесла мне дочка покойного судьи Ласса, когда приводила в порядок доставшийся ей дом. Если бы вы знали, мой дорогой друг, как я люблю старые письма! Они как руки, протянутые из прошлого настоящему и будущему. Когда я думаю о людях, которые их писали, я представляю, как… О, простите великодушно, я отвлёкся. Мне недолго осталось пожимать эти руки; оттого я дорожу каждой секундой прикосновения к прошлому. Так вот, смотрите: письмо…