Во что, черт возьми, играют Триады? Чего они добиваются? Их атаки кажутся случайными и беспричинными. Я никогда не был поклонником неизвестности, и это оставляет меня в беспокойстве. Я устал оставаться в темноте и хочу ответов.

По моему опыту, пытки — это больше ментальная манипуляция, чем физическая боль. Правильные слова могут поставить человека на колени и сломить его силу воли. Но раскроют ли они нужную вам информацию, прежде чем вы поддадитесь Жнецу, полностью зависит от используемой физической техники пыток.

Я беру ножи и паяльную лампу и возвращаюсь к нашему гостю. — Полагаю, ты слышал о термине «смерть от тысячи порезов»?

Мужчина неохотно кивает, глядя на то, что я держу, с растущим ужасом.

— Проблема этой техники всегда заключалась в том, что смерть наступала слишком быстро, — я включаю горелку. Огонь вспыхивает мгновенно, когда ревущий звук наполняет тихий воздух. Я смотрю в самое сердце пламени и наблюдаю, как мои демоны танцуют с предвкушением в отражающемся свете. — Жертвы истекают кровью, прежде чем сказать что-либо ценное, — я провожу лезвием через огонь, пока сталь не загорается ярко-красным. — Я узнал, что если использовать горячий нож, когда делаешь порезы, рана почти сразу же прижигается. Все это очень…

Мужчина кричит сквозь кляп, прерывая меня, и я тут же вонзаю раскаленный нож ему в бедро. Лезвие скользит по его коже и мышцам, как мягкое масло, и вызывающий рвоту запах горелой плоти наполняет воздух. Наш гость кричит в агонии, запрокидывая голову и биясь в своих оковах, изо всех сил пытаясь вырваться.

— Невежливо прерывать кого-то, когда он говорит. Разве твоя мать не учила тебя хорошим манерам? — говорю я ему. — Теперь слушай внимательно, потому что эта часть важна. Если я поверну этот нож, он перережет твою бедренную артерию, и ты истечешь кровью и умрешь в течение тридцати секунд.

Дыхание мужчины становится отчаянным, когда он пытается сосредоточиться на мне.

— Итак, вот как пройдет сегодняшний вечер, — я тянусь за новым лезвием и крещу его в огне. — Я задаю тебе вопрос. Ты отвечаешь на этот вопрос честно, без порезов. Ты не отвечаешь на этот вопрос и, ну… — я кручу горячий нож в воздухе. — Ты понял, я уверен.

Я делаю жест рукой. Энцо появляется мгновение спустя и вытаскивает кляп изо рта нашего друга. — Начнем с простого. Как тебя зовут?

— Почему бы тебе не спросить свою мать? — насмехается азиат с кровавой улыбкой. — Она кричала это всю ночь.

— А я думал, мы поняли.

Я даю ему мгновение, чтобы осознать свою ошибку, прежде чем провожу раскаленным лезвием по его голой, бледной груди, делая глубокий и длинный порез. Кровь хлещет из раны, а кожа пузырится и покрывается волдырями от жара.

— Иди к черту, ублюдок! — рявкает он, боль и гнев подпитывают слова, которые он мне выплевывает. — Ты кусок дерьма, придурок!

Я изображаю обиду, прижимая руку к сердцу. — Язык. Пожалуйста.

Мужчина снова дергает свои путы. — Я убью тебя и каждого тупого итальянского ублюдка в этой комнате.

— Мило, — я усмехаюсь. — Твое имя?

Когда он молчит, я снова наношу ему удар в грудь.

— Чанг! Меня зовут Чанг.

Наконец-то. Теперь мы куда-то движемся. Первую стену всегда сложнее всего сломать.

— Что ты делал на башне моей семьи, Чанг? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Неправильный ответ, — еще один удар, на этот раз прямо по животу. — Попробуй еще раз.

Чанг стонет от жгучей боли, вызванной моими порезами. — Я ничего не делал, мужик. Я гулял, черт возьми, и занимался своими делами, когда твои люди похитили меня без причины.

Я хмурюсь, прищуриваясь. — Ты называешь моих людей лжецами?

— Иди на хуй, мужик!

Еще один удар.

— Извини. Ты не в моем вкусе. Давай попробуем другой вопрос. Что делали Триады на наших складах и в доках?

— Я не скажу ни единого слова.

— Ты не очень хорошо слушал правила, Чанг. Я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Не отвечаешь — тебя режут. Это достаточно простая концепция, которую даже твой мозг размером с горошину должен быть в состоянии понять.

Чанг шипит в меня серией ругательств на китайском языке, а затем плюет мне в лицо. Энцо тут же бьет кулаком в челюсть Чанга, откидывая его голову в сторону.

Позади меня Доминик бормочет: — Не стоило этого делать.

Я вытираю лицо курткой. Мои демоны бьются от явного неуважения, но я заставляю их гнев сдаться. Если я этого не сделаю, я, скорее всего, убью этого ублюдка, а он первый член Триады, которого мы поймали живым. Я включаю горелку и снова нагреваю нож.

— Держи его голову, — приказываю я своему другу.

Чанг пытается избежать рук Энцо, но его попытка бесполезна. Он хватает голову Чанга прямо, не давая ему сдвинуться даже на дюйм. Что хорошо, потому что если он не будет неподвижен, то, скорее всего, потеряет глаз. Я медленно провожу горячим ножом по его лбу, вниз по виску и по щеке, останавливаясь только тогда, когда достигаю подбородка. Так близко, вонь обугленной плоти тошнотворна, но я преодолеваю это чувство.