Сержусь? переспросила Софи, и звук ее голоса завис, как вибрация камертона. Она посмотрела вокруг, убеждаясь, что поблизости нет ни Эльзы, ни Бертольда. И совершила нечто столь стремительное, что только потом, в воспоминаниях, но не в тот момент, Ханс сумел отчетливо разглядеть.

Она подалась вперед.

На секунду замерла.

Перегнулась через низкий стол.

Нашла его губы.

Раздвинула их теплым, решительным языком, повергнув его рот в полное смятенье.

Коротко, волнообразно.

Отпрянула.

Откинулась назад.

И снова оперлась о спинку кресла, не изменившись в лице.

В ответ Ханс что-то бессвязно промычал. Рот его наполнился всевозможными вкусами. В голове зашумело. Но поведение Софи отнюдь не разрешило его сомнений: она смотрела на него совершенно невозмутимо, словно он на какое-то мгновение погрузился в фантазии, а затем, придя в себя, нашел все на прежнем месте, включая неподвижную, приготовившуюся его слушать Софи. Самым невыносимым и восхитительным было именно это затянувшееся молчание. Софи не выказывала намерений что-либо говорить. А Ханс перебрал в голове целую сотню слов, но все они растворились у него на языке. Этот поцелуй не имел объяснений.

Ты сожалеешь? наконец нашелся он, это же так понятно, поверь, то есть, если это был мгновенный порыв и ничего больше, я буду считать, клянусь тебе, что ничего не произошло, ты можешь не волноваться, со мной проблем не будет, ведь подобные вещи, одним словом, между друзьями это случается, с кем угодно может случиться.

Софи прикрыла глаза, пропуская мимо ушей этот поток бесполезных комментариев, и продолжила наслаждаться предшествующей тишиной. Затем она медленно улыбнулась. Наклонилась к Хансу, чтобы снова его поцеловать, на сей раз — гораздо более страстно, глубоко и продолжительно. Она укусила его за губу. Он положил руку ей на затылок.

Когда они оторвались друг от друга, Ханс заметил, как исказилось ее лицо, и подумал, что ей страшно оказаться застигнутой врасплох.

Но то, что испытала Софи, не было страхом. Это была томительно-сладостная боль в паху.

На первый взгляд кафе «Европа» могло показаться очередным отражением бесконечных витрин Стекольного проезда, плотно заселенного городскими стекольщиками. Из-за тесноты этой улочки прогулка между мастерскими действовала гипнотически: каждая витрина отражалась в витринах напротив, а в солнечные дни эти отражения накладывались друг на друга, и трудно было найти нужную дверь. По крайней мере, именно так случалось с Хансом всякий раз, когда он сворачивал в Стекольный проезд, чтобы выпить в «Европе» чашку горячего шоколада или же взбодрить себя энной чашкой кофе и полистать газеты.

Кафе «Европа» было единственным местом в Вандернбурге, где можно было прочесть не только несколько жалких страничек «Знаменательного», но и зарубежную периодику, в основном французскую, а также центральные газеты Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Дрездена и Франкфурта. Впервые оказавшись в кафе, Ханс с удивлением обнаружил на журнальных полках литературное приложение к «Утренней газете» [72] и даже «Всеобщую литературную газету» Йены [73] . Поскольку сюда же иной раз завозили старые выпуски испанской «Газеты» [74] и «Ежедневника новостей» [75] , Альваро регулярно, хотя бы раз в неделю, возился здесь со своей бухгалтерией. Едва взглянув на новости из своей страны, он тут же принимался честить на все корки короля Фердинанда и цензуру. Однако с явной жадностью, казавшейся Хансу и странной, и трогательной одновременно (будучи не в состоянии покинуть Вандернбург, его приятель и из Испании еще не уехал), продолжал читать все подряд. В отведенные для чтения дни Альваро приносил в кафе вырезки из «Досуга испанских эмигрантов» [76] и других эмигрантских изданий Лондона, которые получал по подписке. Он занимался тем, что сопоставлял новости, ожесточенно жестикулировал и забывал про остывающий кофе.

В ту субботу они сидели за одним из круглых столиков кафе «Европа» под блеклым светом масляных ламп. В глубине зала, в ореоле табачного дыма, вырисовывались два бильярдных стола. Альваро только что сложил газету и снова про себя отметил, что Ханс сегодня ведет себя как-то странно, впадая то в эйфорию, то в печаль. И, конечно, не ошибся. Кроме шарманщика, Ханс ни с кем не говорил о том, что с ним приключилось в среду в доме Готлибов. Даже с самой Софи, последние письма которой были полны двусмысленностей и намеков. Ханс понимал, что не должен объяснять Альваро причину своей эйфории, поскольку тот в некотором смысле был в курсе всей истории с самого начала. Что же касалось печали, то здесь Ханс решил быть откровенным.

Мне неловко тебе об этом говорить, признался он, но, похоже, остаюсь без средств к существованию (ты шутишь! изумился Альваро, почему же ты мне ничего не говорил?), вот говорю, прежде мне было неудобно, даже думать об этом не хотелось, все ждал какого-то счастливого случая, сам не знаю какого. До сих пор я вел такой образ жизни: работал, копил деньги, а потом путешествовал, пока они не заканчивались, и тогда начинал все сначала. Но здесь получилось по-другому, здесь я задержался дольше, чем следовало, то есть несообразно своим сбережениям, так что больше оставаться не могу (еще как можешь, дружище, этого не хватало! возмутился Альваро, решительно шмякнув чашкой о блюдце, сколько тебе нужно?), нет, спасибо, но, честное слово! это не решается долгами (ах нет? а чем же?), добрыми известиями. Если они придут, все встанет на свои места. А если я их не получу в течение, скажем, восьми, максимум десяти дней, то мне точно придется ехать в Дессау, предстать перед господином Лиотардом и попробовать найти себе что-нибудь там (но позволь мне хоть немного тебе помочь! для чего же существуют друзья?), друзья, дорогой Уркихо, существуют для того, чтобы нас выслушивать, именно этим ты сейчас и занимаешься и, поверь, оказываешь мне неоценимую услугу. У меня просто камень с души упал, как только я тебе все рассказал! Но теперь, умоляю, не будем больше об этом, и не уговаривай меня брать у тебя взаймы: если ситуация не изменится, я не смогу вернуть этот долг, а если, как я надеюсь, изменится, то и нужды в нем не будет. Cabrоn [77] , вздохнул Альваро, хлопнув друга по спине, отлично произносишь мою баскскую фамилию! Гораздо лучше, улыбнулся Ханс, чем ты произносишь немецкие. Альваро, как обычно, заливисто рассмеялся. Затем он сел прямо, посерьезнел и спросил: Позволь мне задать тебе только один вопрос, сколько у тебя осталось? ну, сколько? Ханс вздохнул, поглядел на потолок, словно производил расчет на стропилах, и назвал некую сумму. Ни талером больше? встревожился Альваро, это все? а как же постоялый двор? Не волнуйся, следующая неделя оплачена. А бу-дет ли она последней — увидим. Кстати, сменим тему: хватит ли у тебя нахальства еще раз выиграть у меня партию в бильярд?

В тот вечер приятели ужинали в «Центральной», когда им на спины опустились две тяжелые, благоухающие цитрусом длани. Обернувшись, они увидели над собой чисто выбритый подбородок Руди Вильдерхауса. Извините, господа, сказал Руди, что не подошел поздороваться раньше. Ну что вы! холодно улыбнулся Ханс, это мы должны извиниться, что не заметили вас раньше. А вы и не могли меня заметить, возразил Руди, мой стол в глубине. Я всегда резервирую именно этот, там спокойнее; почему народ так любит толочься в дверях? Во всей Германии не найдется гения, который мог бы дать мне ответ, но факт остается фактом, господа: никто не желает и двух шагов пройти внутрь!