(Альваро, прежде поглощенный созерцанием покачивавшейся Эльзиной ноги, вернулся к спору. Всякий раз, когда его приятель затевал литературную полемику, Альваро старался внимательно слушать, зная, что для Ханса это единственный способ раскрыться. Этот парень, думал Альваро, сложный случай: зарабатывает на жизнь переводами, но самого его приходится переводить.)

Хорошо, пусть будет по-вашему, говорил между тем профессор Миттер, но не все вкусы относительны, или вы полагаете, что не существует вкусов более авторитетных, чем прочие? Это уж, извините, называлось бы отсутствием критериев. То есть чистой демагогией. Безусловно, ответил Ханс, есть вкусы просвещенных и вкусы профанов, кто же станет отрицать! Но относительность не заканчивается на критериях, она их лишь сопоставляет. Если позволите политическую аналогию, профессор, главное — избежать централизации вкусов. Поскольку я надеюсь, что словесность останется республикой, то предпочитаю эстетический федерализм. Однако, молодой человек, тонко улыбнулся профессор Миттер, как монархические теории, так и эстетические иерархии оцениваются не капризами независимого вкуса, а четкими, естественными шкалами. И хороший поэт, будучи подданным своего искусства, должен научиться уважать природу вещей. То же самое относится и к художнику, перешагнувшему свой юношеский возраст. Например, живописец видит пейзаж. Он вправе изменять цвет, освещение, экспериментировать с текстурой, делать все, что ему заблагорассудится. Но самым мудрым было бы подавить в себе тщеславие и погрузиться в увиденную действительность, подчиниться ей, попробовать изобразить ее такой, какой она является ему в этот момент. Жертва, безусловно, велика, и технические трудности максимальны. Поэтому многие художники предпочитают написать этот пейзаж как попало, как проще, а затем объявить, что внесли в него нечто свое. Сегодня дело обстоит именно так. И похоже, вас это устраивает.

Ханс раздраженно мотнул головой и вдруг снова заметил среди старых семейных портретов, копий Тициана, натюрмортов и сцен охоты ту картину, на которой путник то ли уходит от зрителя в заснеженный лес, то ли просто бредет куда-то вдаль. Заметив, что картина его заинтересовала, Софи пояснила: Мы не знаем, кто автор, она досталась нам от бабушки, подпись неразборчива. Чудесная, улыбнулся Ханс, а кстати, профессор, раз уж об этом зашла речь, давайте сравним картину с бредущим по снегу человеком с… не знаю, да хоть вон с той, да нет, рядом, где изображен охотник. С академическими поэтами происходит то же самое, что и с плохими живописцами: они столь тщательно вглядываются в природу, столь упрямо соблюдают форму, что в результате их реалистические пейзажи выглядят так, словно их инспирировали сотни похожих картин или трактатов о живописи, а вовсе не сам пейзаж! Я верю в то, что, если художник смотрит на природу непредвзято, она покажется ему гораздо более необычной, чем все эти мнимо подлинные ее изображения. Для меня туман гораздо реалистичнее, чем четкие контуры. Я защищаю воображение не потому, что считаю реальность несущественной, наоборот, я хотел бы знать, до каких пределов простирается реальность, до какой степени мы способны проникнуть в этот пейзаж. Подумайте сами, кто больший реалист? художник, рисующий контуры, или художник, рисующий пятна? поэт, избегающий всякой двойственности, или тот, кто демонстрирует отсутствие строгой упорядоченности языка?

Господин Ханс, ответил никогда не терявший самообладания профессор Миттер, вы путаете технику с сутью. Стиль с поэтикой. Оставим в стороне тот факт, что вам нравится картина со снегом, а я предпочитаю другие, хотя, естественно, не охотничью сцену — не расставляйте мне ловушек, она ужасна! — но, помимо наших вкусов, существует еще функция искусства, и заключается она в познании мира, а не познании художника. Ах вот как! с жаром бросился в контратаку Ханс, но объективные летописцы забывают, что являются частью познаваемого мира! личные эмоции принимают участие в реальности, они придают ей форму! Вы сами себе противоречите, возразил профессор Миттер. По счастью! профессор, по счастью! потому что противоречие влияет на картину. Как вам угодно, вздохнул профессор Миттер, но вы противоречите себе на каждом шагу. И реализм, и мистерия отстаивают свои права. Вы считаете нормы слишком тесными, но любите исчерпывающую критику. Невозможно понять, каковы ваши принципы. Прошу меня простить, сказал Ханс, но не все так ортодоксальны, как вы. Противоречие кажется мне честным, потому что увязывает те концы, которые нельзя постигнуть по отдельности. И мрак, и мистерия для писателя весьма полезны, пред ними интенсивней включается мышление. Я себе противоречу? Не уверен, ведь я всего лишь следую Шлегелю: «поэзия есть дискурс, предлагающий свои законы, и ее составные части суть свободные граждане, которым, чтобы достичь согласия, необходимо высказываться». Забавно, когда такой бунтарь, как вы, пошутил профессор Миттер, записывается в просветители.

Господа, сочла своевременным вмешаться Софи, до полуночи всего двадцать минут; думаю, что господин Вильдерхаус вот-вот вернется вместе с моим отцом, чтобы проститься. Давайте сбавим накал страстей и выпьем ликеру. Эльза, дорогая, не могла бы ты? подождем, пока все поднимут бокалы. Что касается вас, господин Ханс (закончила Софи, освобождаясь от напряжения и позволяя себе продемонстрировать свои симпатии), прошу вас обуздать немного свой характер и дружески поднять бокал вместе с профессором. Так-то лучше, господа. На самом деле вы просто созданы друг для друга!

Воспользовавшись паузой, супруги Левин раскланялись и ушли. В нарушение своих привычек за ними последовал и Альваро. Ханс догадался, в чем причина его раннего ухода, и поблагодарил приятеля, хитро ему подмигнув, что заметила только вездесущая Эльза: уходя с другими гостями, Альваро попытался увлечь с собой профессора Миттера и оставить Ханса наедине с Софи. Но профессор и не думал уходить, он откинулся на спинку кресла, явно давая понять, что у него вся ночь впереди.

Приторная сладость ликера смягчила спор, но не позиции спорщиков. С самой приятной из своих улыбок, едва заметной, брезгливой, профессор продолжал противопоставлять современных писателей классическим, настаивая на том, что единственный путь обновления национальной литературы состоит в изучении традиций. Он привел в пример Гёте, подчеркнув, что его возврат к классицизму является уроком мудрости для всех. Ханс, ища любой возможности коснуться пальцев Софи (когда тянулся за салфеткой, когда ставил на стол бокал или слегка передвигал канделябр), упорно стоял на своем, стараясь чередовать возражения уступками оппоненту, на которые профессор реагировал кислой миной. По поводу обновления немецкой литературы Ханс заметил, что если речь идет о почитании национальных традиций, то Гёте, благодарение Богу, был прекрасным примером обратного, поскольку только и делал, что впитывал зарубежную литературу. Софи, стараясь не допустить столкновений (но не между его и своими руками), придерживалась своей обычной стратегии, приносившей прекрасные плоды: как бы от имени Ханса смягчала и резюмировала его речи. Благодаря этому обе стороны оставались довольны: профессор полагал, что Софи не одобряет горячности его противника и старается продемонстрировать тот уважительный тон, который следовало бы адресовать такой персоне, как он, профессор, а Ханс считал, что, разъясняя его взгляды, она тем самым принимает его сторону.

Дорогой господин профессор, говорила Софи, я полагаю, что господин Ханс не имел намерений опровергать авторитет наших учителей — это было бы, как вы справедливо заметили, чудовищно несправедливо, — он лишь намеревался сделать следующий шаг. Скажем, не забывая о самоубийстве Вертера, сподвигнуть его на жизнь. А разве вас не восхищает Вертер и его гибель на почве любви? удивился профессор Миттер, мне казалось, что все дамы вашего возраста от него в восторге! Сказать по правде, ответила Софи, понижая голос, поскольку Ханс не отрывал от нее глаз, мне кажется, что бедняга Вертер лишил себя жизни, чтобы не оказаться перед необходимостью любить реальную женщину. Он предпочел подвергнуть себя пытке, но не уступить своим желаниям (как она может говорить такое? думал Ханс, если в другом конце коридора сидит этот недоумок, который станет ее мужем, а она ничего не делает для того, чтобы эту свадьбу отменить, признаться, что не любит его, чтобы снова коснуться моей ноги под столом?), решение Вертера никогда не производило на меня сильного впечатления, господин профессор, поскольку его мораль репрессивна (а твоя? разжигал в себе ревность Ханс, а твоя-то какова?), я предпочитаю «Люцинду» Шлегеля или «Цветение чувств» Меро, интереснейшее произведение, его опубликовал Пертес [71] . Мне гораздо больше по душе любая жизненная сцена между Альбертом и Нанетт, между Люциндой и Юлиусом, чем финальный выстрел Вертера (в таком случае почему же ты, проклятый Шлегель, не пододвинешь ближе ко мне ее ногу?). Постановочная страсть, кивнул профессор, это типично: Вертер стреляет в себя в то время, когда сам автор отправляется в путешествие. Одним словом, Гёте был еще слишком молод (или слишком современен? подумал Ханс, но промолчал, потому что ее нога как будто бы все же придвинулась к нему чуть ближе).

А «Римские элегии», сударыня? спросил профессор Миттер, сам в этот момент напоминая Фауста. О! воскликнула Софи, «Элегии» великолепны, в них, как вы сами видите, разум и страсть друг другу не враги, там традиции и… — назовем это наслаждением — уживаются рядом, а вы что скажете, господин Ханс? Эти поэмы, ответил Ханс, я нахожу менторскими и мерзкими. Почему же мерзкими? удивилась Софи. Потому, ответил Ханс, что «Элегии» прославляют не античность, не Рим и даже не любовь. Они прославляют нечто куда более допотопное и давно пришедшее в упадок: домашний очаг. Бога ради! запротестовал профессор, не рассуждайте, как ребенок! Ведь что сделал Гёте, будучи в Италии? он покончил с Вертером, показал, что все предшествующие бури утратили смысл. И что же? теперь вы нам скажете, что Гёте оказался трусом, сбежал в объятия простушки, вместо того чтобы примкнуть к революционерам? Напротив, напротив! воскликнул Ханс, как раз это был его единственный смелый поступок! Спокойно, господа, спокойно, взмолилась Софи. А если говорить об «Избирательном сродстве» (начала она, но тут на другом конце коридора хлопнула дверь, и голоса начали приближаться к гостиной), то, должна признать, окончание мне тоже не по душе. Госпожа Готлиб (с ехидной улыбкой притворно ужаснулся Ханс), но ведь мужчина, которого она любит, женат! Да-да, конечно (продолжала Софи, смущенная близкими шагами отца, скрипом лаковых туфель Руди, ощущением, что Ханс принуждает ее сказать что-то лишнее), но ведь герой опять-таки вынужден жертвовать своими чувствами! но почему в большинстве романов моральный долг противопоставляется… (Руди вошел в гостиную, за ним вплыла трубка господина Готлиба), отец! дорогой мой! мы уже по тебе соскучились, что за длительные переговоры? неужели тебе необходимо столько секретов поведать Руди за моей спиной? (Ханс инстинктивно отодвинулся от стола и прижал к коленям руки.)

По дороге к двери, пока господин Готлиб и Руди прощались с профессором, Ханс решил перекинуться парой слов с Софи. Мне показалось любопытным (прошептал он, следя краем глаза за Руди), что ты защищаешь чувства, а не семейный долг, поскольку не уверен, что ты имеешь право отстаивать такие взгляды. Лицо Софи гневно исказилось. Она вскинула подбородок и холодно произнесла: Прошу вас быть поосторожнее, господин Ханс, и не путать литературную полемику с бесцеремонностью.

Она отвернулась, попрощалась с профессором Миттером, взяла под руку своего жениха и больше не сказала Хансу ни слова до той самой минуты, когда господин Готлиб, пожелав ему спокойной ночи, не закрыл за ним дверь.