Гости расходились уже за полночь, при свете расставленных в саду масляных светильников. Господин Готлиб успел подняться к себе и снова пришел: чтобы со всеми проститься или присмотреть за дочерью. Первыми откланялись супруги Левин и Руди Вильдерхаус, предложивший подвести их в своем экипаже. Перед уходом жениха Софи немного с ним пошепталась, позволила ему поцеловать свою ладонь и ответила «да» на предложение снова увидеться завтра. Как ни старался Ханс расслышать больше, ему это не удалось. Следующим простился профессор Миттер. Надеюсь, сказал он, что хоть «Вильгельм Телль» порадует господина Ханса. Не беспокойтесь, профессор, растянув уголки рта в улыбке, заверил его Ханс, я весьма непривередлив. Против его ожиданий, профессор не разозлился, а положил руку ему на плечо и сказал: Вы пока еще очень импульсивны, молодой человек, и мне это очень понятно.

Софи, Альваро и Ханс еще какое-то время болтали в вечерней прохладе сада. Господин Готлиб вился вокруг, делая вид, что дает указания слугам.

После того как Софи уговорила отца подняться к себе, при них осталась Эльза, проявившая странное нежелание отправляться спать. Софи захмелела от фруктового ликера и призналась, чередуя слова смешками: Что мне больше всего не нравится в Шиллере, так это страх перед наслаждением, который кроется во всех его идеях, как будто автор убежден, что чувственность наносит вред интеллекту. Понизьте голос, милое дитя! засмеялся Ханс. Нет, правда, не унималась Софи, именно это больше всего удручает меня в нем и во всех добропорядочных интеллектуалах. Такое впечатление, что эмоции представляются им чем-то вроде геометрической задачи: «до сих пор — да, до сих пор — нет, вот так! вполне достаточно! и не будем впадать в риторику», но хуже всего то, что это называется аристократизмом. Одним словом, да простят меня присутствующие мужчины, но я нахожу взгляды этих господ чересчур вирильными. Ну, что вам на это сказать? ответил Альваро, мужское благородство не кажется мне настолько уж никчемным. Ханс обхватил приятеля за плечи и воскликнул: «Viva Espana!» Все засмеялись, включая Эльзу. Заметив в углу свою горничную, Софи пригласила ее посидеть вместе с ними и налила ей остатки портвейна. Альваро поднял тост: За ваше здоровье! Эльза вполне непринужденно ответила:!Salud! [108] Если бы Ханс и Софи были немного трезвее, их бы это удивило.

Беспрестанно прощаясь у ворот, они еще долго болтали, временами что-то громко выкрикивая. Иногда Софи шептала: Тс-с-с-с! и тут же сама принималась кричать. Я должен вам кое в чем признаться, сообщил Ханс, это печально, но факт: в глубине души очерки Шиллера кажутся мне превосходными, просто я не хотел доставлять удовольствие этому жеманнику Миттеру. Я так и думала! обрадовалась Софи, не уверена, заметил ли ты сам, но, когда профессора нет рядом, ты повторяешь его же аргументы. Знаю, знаю, отмахнулся Ханс, и знаешь, что хуже всего? Хуже всего то, что я спорю с ним, чтобы не позволить себя убедить, поскольку зачастую он кажется мне весьма убедительным. Альваро высунулся за ворота и процитировал: «И каждый видит сон о жизни и о своем текущем дне, хотя никто не понимает, что существует он во сне. Что жизнь? Безумие, ошибка. Что жизнь? Обманность пелены» [109] , Ханс повис у него на плечах, надрывно подвывая: О смолкни же, барокко!

Рыдания мешали говорить склонившейся к перегородке исповедальни госпоже Питцин. Несколько дней она провела взаперти, в лихорадке и головных болях, никого не же-лая видеть. Но сегодня наконец она выбралась из дома, чтобы сходить к мессе и на исповедь. О том, что произошло в Господнем переулке, она не рассказывала и не собиралась рассказывать никому и никогда. Она внушила себе, что откровенный рассказ не только навлечет на нее бесчестие, глумление и пересуды, но и станет признанием факта, что все это действительно случилось. И она решила молчать, пока не забудет, пока не сотрет из памяти эти кошмарные минуты. Лихорадка, госпожа Питцин хорошо это знала, способна искажать сознание, вызывать ложные видения, невыносимые боли и инфернальные галлюцинации. Так почему не может оказаться так, что эти события, как и многое другое в ее жизни, есть не что иное, как чудовищный кошмар?

Заметив, что госпожа Питцин расстроена больше обычного, отец Пигхерцог пытал ее с особым пристрастием. Дочь моя, увещевал он ее, ты не должна себя мучить, грех гнездится в каждом из нас, так что лучше принять свою вину. Отец мой, но если в этой долине слез мы лишь временные гости, зачем же жить? Господь наш Создатель, ответил священник, достоин того, чтобы чтить Его всею нашей жизнью, пока не предстанем пред Ним один на один. Но где же? подвывала госпожа Питцин, где наш Создатель, когда мы страдаем? Дочь моя, увещевал ее отец Пигхерцог, сегодня боль твоей души другая, будь искренна, поведай мне все до самого конца и облегчи свою ношу.

Пока отец Пигхерцог выплескивал на страницы «Книги о состоянии душ» свою безупречную каллиграфию, госпожа Питцин выходила из церкви совершенно опустошенная, словно что-то в ней окончательно рухнуло, как рушится давно осевший угол дома. Всегда, с самого детства, она подозревала, что время будет приносить ей больше страданий, чем радостей. И теперь поняла, что тоска ее имела смысл, зловещий смысл, до конца прояснившийся только сейчас. Остальная часть ее существа была, по всей видимости, мостом к вечной жизни и к ее детям, той единственной причине, по которой она еще цеплялась за этот мост. Выходя из церкви Святого Николауса и сосредоточенно глядя в пол, госпожа Питцин вдруг замерла, увидев на церковных ступенях не убранный после утренней свадьбы рис, образовавший какие-то замысловатые иероглифы.

От покосившихся башен церкви она направилась к Рыночной площади в обход Стрельчатой улицы. Ту же улицу только что старательно обошла и Эльза, отлично зная, с каким рвением отец Пигхерцог и дьякон, его преданный информатор, шпионят за прохожими. Она оставила Софи на постоялом дворе и теперь, спрятав лицо под зонтом, торопилась найти какой-нибудь экипаж, чтобы ехать за город. Госпожа Питцин плелась, погруженная в себя, придерживая двумя пальцами в перчатке шляпу. Они столкнулись напротив остановки экипажей, и Эльза чуть не сшибла госпожу Питцин. Та подняла голову, очнулась и удивленно посмотрела на Эльзу. Переложив зонт в другую руку и глядя широко раскрытыми глазами в печальное, сильно накрашенное лицо госпожи Питцин, Эльза буркнула невнятные извинения и поспешила дальше.