— Чего же?

Прежде, чем он ответил, я судорожно вдохнул. Пахло надвигающейся бурей и кровью.

— Почему меня прозвали Бедлам.

И теперь сила Скугги вырвалась наружу. Словно громадное цунами, она накрыла все вокруг, разметая, размывая, превращая в ничто. Мой промысел выплеснулся машинально, хотя Рехон даже не пытался задеть своего проводника. Мы оказались на единственном клочке посреди бушующего океана. Хрустело стекло, разлетались в мелкую щепу бревна, скрежетала ломающимся кирпичом печка, лязгали, натыкаясь друг на друга, куски железа. За считанные секунды дом Васильича превратился в руины. При этом на лице Рехона не дрогнул ни один мускул. Словно ему это ничего не стоило.

— Но я не буду раскрывать все секреты, Матвей, — махнул он, когда все закончилось. И ушел.

Не заметив, как тот, для кого он был единственным смыслом жизни, тихо заплакал у меня на руках.

От автора: В общем, ситуация следующая — в этой книге остался эпилог. И я его даже написал. Но фокус-группа разнесла его и даже привела аргументов, с которыми я должен был согласиться. Поэтому эпилог будет переписан. Но ради интереса, я его вам все-таки покажу. Итак, план такой:

среда — черновой эпилог, который будет удален

четверг — окончательный эпилог, который останется.

Эпилоги крохотные, но я разнесу их по двум дням, чтобы те, кто захочет, смогли прочитать обе версии и не запутаться.

Мало кто из рубежников земного мира любил Скуггу. Изнанка представала капризной и своенравной дамой, настроение которой менялось невероятно стремительно. К тому же, Скугга чаще карала страланцев, как называли их здесь, чем осеняла благодатью.

Об Изнанке Трепов понял все почти сразу, потому старался бывать в бескрайних степях как можно реже. Ему не нравилось чувствовать, что его хист, промысел великого кощея, заполняется здесь как у обычного ивашки. И еще ему было не по душе, в кого он тут превращался.

Тимофей Валентинович догадывался, а точно об этом знать не мог никто, что Скугге не требуется каких-то особых поступков, чтобы поставить на твое лицо свою печать отвержения. Ей достаточно смотреть подслеповатым взглядом и криво усмехаться. Малейший выплеск хиста, применение самого слабого заклинания — все ложилось на невидимую чашу весов.

Прагматичность Трепова и нелюбовь к Изнанке сослужила для него добрую службу. Сейчас Дед походил на человека больше, чем многие кощеи, которые оказывались здесь. По крайней мере, его лицо можно было рассмотреть, пусть неизвестный скульптор и вырезал еще морщины глубже, чем в родном мире, оставив в их желобах проклятые чернила.

Тогда как на его собеседницу смотреть было попросту неприятно. Кожа ведуньи сморщилась, как высохшая тряпка, почернела, правая щека истлела и обнажила жевательная мышцы. Носовой хрящ разрушился, навевая ассоциации о древней любовной болезни. Но самое главное — глаза. Это были глаза мертвеца, который по какой-то нелепой причине продолжает ходить по земле.

От своего наставника Трепов часто слышал, что жизнь — весьма условная субстанция. И не всегда тот, у кого бьется сердце, функционирует мозг, двигается и рождает слова язык, — еще жив. Как не всегда тот, кого закопали в землю, перестает существовать в мыслях других. Еще этот идиот говорил, что единственное, ради чего стоит жить — это любовь. Неважно к чему.

Тимофей Валентинович по молодости слушал эту глупую софистику, открыв рот. Вот только потом понял, что это бредни сумасшедшего старика. Помогли ему эти россказни? И где сейчас его жизнь?

Правда, Трепов тут же невольно подумал, что раз вспоминает своего учителя, то по рассуждениям того, старик жив. В мыслях и сердце ученика. И тут же недовольно отмахнулся от этой неприятной догадки.

— Я рад тебя видеть, — соврал он.

Уродливая голова чуть склонилась набок. А ведунья, хотя, какая она ведунья, почти кощей, гадко улыбнулась:

— Я знаю, что ты не любишь Изнанку. И что ты предложил встретиться здесь, говорит о серьезности ситуации.

— Может, потому, что она действительно серьезна? — нахмурился он. — Пацан… глупый пацан, который рубежник без году неделя, вернулся домой, когда должен был умереть в Петербурге. И более того, взял девятый рубец. Он видел ларь и понимает, как открыть его. А между тем срок скорбной луны на подходе.

— Не думаю, что один девятирубцовый мальчик может встать на пути у всего Созвездия. Что-то мне подсказывает, что в нужный час все члены вашего Ордена явятся на зов реликвии, ведь так?

— Я еще размышляю на этот счет. Появление пяти кощеев не останется незамеченным, — нервно ответил Трепов. — Кому-то придется отвлекать внимание. А если под ногами будет болтаться мальчишка, который может помешать всем планам… Девять рубцов, это ведь…

Дед вдруг замер, внимательно разглядывая собеседницу. Как если бы первый раз ее увидел. Та даже обернулась. Наверное подумала, что среди безжизненных барханов степи Скугги появился некто опасный.