Шрифт:
Они стояли в том самом месте, где тридцать два года назад месье Ламарк таскал за шиворот Николаса Димоса. Авинаш крепко прижал ее тело к украшенной яркими витражами двери и с нетерпением и голодом погрузился в него.
Дождь из лягушек
– Мама, мама, иди быстрее сюда! Дождь из лягушек! Из лягушек, честное слово! Панайия му! Боже мой! Быстрее, мама!
Катина в тот момент резала лук на кухне. Вытерев тыльной стороной ладони стекавшие по щекам слезы, она выбежала в коридор и поспешила в переднюю комнату. Панайота, в белом платье до пят, взобралась на стоявший на балконе диван и смотрела на улицу, прижавшись носом и руками к стеклу.
– Кори му, я разве не говорила тебе не стоять сегодня возле окна, а? Что тебе понадобилось на балконе?
– Кита мама [37] . Иди сюда, посмотри на улицу!
Поправляя черный платок на голове, Катина подошла к дивану. На лбу у нее выступили капельки пота.
– Лягушки, значит? Отец твой недаром говорил, что небеса и каменным дождем разразятся, всем нам худо будет. И что теперь? Эвзоны [38] вон как палили из своих орудий, и вот, не успело еще и солнце сесть, как все началось. Ну, где твои лягушки? Снова саранча налетела. Ты про это, что ли?..
37
Посмотри, мама (греч.).
38
Эвзоны – пехотное подразделение греческой армии.
– Нет же, ты на землю посмотри. Вся лягушками усыпана. Ты когда-нибудь такое видела?
Катина пробормотала молитву и быстро перекрестилась. С неба и правда падали лягушки. Они шлепались на известняковую мостовую перед лавкой Акиса: некоторые в тот же момент испускали дух, а некоторые, придя в себя, упрыгивали в сторону площади. Приплющенные к земле тельца лежали как двухмерные тени-призраки.
– Манула му, можно я сбегаю вниз, соберу немного лягушек? Ну пожалуйста! Я возьму ведро. Пусть в него падают. Се паракало!
– Ох, Тее му [39] , ни в коем случае! На улице ни души! А тебе что там делать? Слышишь, стрельба с самого утра не смолкает. Ну и глупенькая ты, вре яври му. Разве сейчас время лягушек собирать, море [40] ?
– Да что в этом такого? Все в квартале сегодня вышли на улицу, пошли с цветами и флагами на Кордон. Одни мы сидим дома взаперти.
Когда Панайота обернулась к матери, в глазах у нее стояли слезы. Злость зрела в ней, как нарыв, но не могла найти выход и вздувалась внутри, причиняя боль.
39
Боже мой (греч.).
40
Дорогая моя (греч.).
– Все-все там были, на [41] . И ничегошеньки с ними не случилось. Вернулись по домам. Вон, слышишь? Эльпиника и Афрула песни распевают. Все видели эвзонов. Кроме меня. Вечером на площадь пойду – так надо мной же все смеяться будут.
– Вечером никто никуда не пойдет.
Как так?
Голос ее становился все громче. Черные локоны выбились из кос, глаза горели, как и щеки. Только начинало светать, а она уже была на ногах. Хотя и знала, что отец не отпустит ее в порт, она все равно проснулась еще до рассвета, надела, как и велел учитель, белое платье и лавровый венок. На набережную спуститься она не сможет, ну и пусть, значит, будет праздновать вход солдат в Смирну дома.
41
Так вот (греч.).
Уж этому отец помешать не сможет!
Когда броненосцы в заливе дали первые залпы, Акис, ворча, встал и, наказав женщинам не выходить из дома, спустился в кофейню. Вот так – если вдруг заявятся грабители, он об этом даже не узнает. Катина, как обычно, примирительным тоном пыталась успокоить Панайоту: «Что ты, яври му, что ты? Ведь отец совсем недалеко, только крикнешь – тут же прибежит». Когда же с берега донеслись звуки стрельбы, Акис вернулся домой и, до тех пор пока все не стихло, оставался с ними.
С того времени Панайота и сидела на балконе в своем белом платье, надутая и сердитая. Единственное, что смогло заставить ее позабыть про гнев, был этот внезапно начавшийся дождь из лягушек.
– Какой позор! Вся школа ходила, одна я просидела дома. Почему? Я же не роялистка. Да во всем квартале никто, кроме вас, греческого короля не поддерживает. И я тоже. Вот вечером отец придет, я и ему скажу. Да-да, буду кричать: «Зито, зито!» Слышите? Зито Венизелос! Зито, зито, зито!
Катина бросилась к дочери и, вне себя от гнева, влепила ей пощечину.
– Следи за языком, девочка! Пока живешь под крышей отцовского дома, не смей это произносить. Очнись уже, мари!
Дочь и мать, стиснув зубы, яростно смотрели друг на друга. За окном бушевала непогода. Лимонное дерево под окном, точно тщедушный ребенок со множеством рук, растерянно раскачивалось вправо-влево, постукивая ветками в стекло балкона.
На крышу дома упало еще несколько лягушек, и обеих разобрал смех. Катина жалела, что ударила дочку, а Панайота – что крикнула: «Зито, зито!» – знала же, что этим разозлит мать.