Шрифт:
Теперь она еще больше тряслась над Панайотой. Девочка росла, превращалась в девушку, чья красота привлекала внимание всего квартала, а вместе с ней росла и тревога Катины. Теперь ею постоянно владело одно лишь беспокойство. Бывало, она целое утро молилась перед иконой Святой Екатерины, заступницы незамужних девушек, в честь которой ее саму и назвали.
И сейчас она боялась, что из-за этой высадки греческой армии, которая так взволновала молодежь, дочка отобьется от рук, и не могла уснуть, все думая, как ее защитить.
Издалека донесся грохот, и она вскочила.
– Вставай, Йота му. Идем! Не знаю, что творится, но все эти звуки, пальба из пушек, перестрелки… Ничего хорошего это не сулит. Незачем нам здесь сидеть. Идем, дочка. Отец тоже наверняка это слышал и сейчас придет.
Но Панайота никак не могла оторваться от окна.
– Йота му, се паракало, пойдем, дочка! Не дай бог отец увидит тебя.
– А-а-а! Мама, смотри, смотри! Эла, эладо, иди сюда, посмотри!
Она стояла на коленях на диване и показывала на что-то под карнизом дома напротив. Через проломы в желобе было видно, как вода, клокоча, несется бурной рекой в сторону площади. Помимо множества лягушек, в потоке, раскачиваясь и крутясь, плыли цветочные горшки с геранями, мертвые птицы, обрывки газет, платочки и игрушки.
– В такой ливень разве что разглядишь? – сказала Катина, вернувшись на балкон.
– Смотри, вон там, около двери рыбака Йорго!
Ветви лимонного дерева не переставая стучали в окно. Прищурившись, Катина и правда заметила какое-то движение у соседского дома напротив.
– Что это? Кто это там? Нико? Или Мухтар?
Мухтаром звали рыжую короткохвостую дворнягу, обитавшую в их квартале.
– Да, это Мухтар. Но присмотрись повнимательнее. Там еще женщина стоит, видишь?
Катина тоже забралась с ногами на диван и увидела прятавшуюся под карнизом разодетую европейку. На ней было гранатового цвета платье с отложным воротником, а голову украшала модная маленькая шляпка, слегка съехавшая на бок. Лицо скрывала вуаль. Она чуть откинулась назад, к стене дома, а носик бежевого, в цвет накидки, зонтика упирался в землю.
Волнение Панайоты понять легко: нечасто в их бедном районе встретишь такую изысканную европейку.
Мама, смотри. Она, кажется, плачет. У нее плечи трясутся. И она насквозь промокла.
Мать с дочкой, прижав носы к стеклу, смотрели на женщину, которая, казалось, того и гляди упадет, из последних сил на ногах держится, бедняжка.
– Ты посмотри-ка на Мухтара! – сказала Катина со смехом. – Тоже промок, а все равно хвост трубой. Охраняет женщину. Как будто говорит ей, что все это временно, все пройдет. Как будто ему ведома тайна, которую мы, люди, не знаем. Ах, молодец, а? Умница, Мухтар!
Смех матери обрадовал Панайоту.
– Манула му, можно я сбегаю приведу ее к нам? – спросила она с жаром. – Может, у нее кто-то умер. Она же плачет. Выпьет с нами чаю. Подогреем на печи вчерашние кулураки [46] , угостим ее. Пусть согреется немного, обсохнет. А, что скажешь? Я с ней на французском поговорю. Увидишь, как много я уже выучила.
Ее черные глаза с изогнутыми ресницами заблестели, когда она представила европейскую госпожу в их доме.
46
Симит; бублик с кунжутной обсыпкой.
– Удумала тоже, дочка! Она просто прячется от дождя. Скоро дождь утихнет, она сядет в свой экипаж и уедет. Нам ли утешать таких женщин? По-моему, ты всего лишь ищешь повод выйти из дома. Милая моя, беба му [47] , посмотри, на улице никого!
– Как это никого, а она?
В этот самый момент женщина вынула из висевшей на запястье шелковой сумочки платочек, аккуратно протерла нос, лоб и щеки. Затем раскрыла свой элегантный зонтик и плавным, скользящим шагом, как будто танцуя вальс, пошла в сторону площади. Завернув за угол, она скрылась из виду.
47
Маленькая моя (греч.).
Глазами, полными грез, Панайота смотрела ей вслед.
– Какая же она красивая!
– Глупенькая, ты много успела рассмотреть-то? – проговорила Катина, вставая с дивана. – Мало того что дождь льет, так у нее лицо еще и вуалью закрыто. Откуда тебе знать, может, она страшилище? Ты у меня в сто раз красивее ее. Давай отрывайся уже от окна. Скоро сама цветком станешь.
Прежде чем подняться, Панайота, с лавровым венком на голове и в белом платье, какое носили древнегреческие невинные девушки, бросила последний взгляд на угол улицы, куда ушла изысканная женщина.