А дело было так. Несколькими часами позже Павло Параскис возвращался из трактира в офицерские казармы, располагавшиеся позади его участка. Стояла теплая ночь, лунный свет заливал город. Молодой лейтенант захмелел. Подумал было заглянуть в район Хиотика к девушкам, принимавшим на дому, но, как всегда, не набрался смелости. Ему еще в трактире успели подпортить настроение. Очень уж возмущало молодого лейтенанта нежелание местных записываться в армию. Получается, что такие, как он, прибыли из черт-те откуда, чтобы спасти этих людей, а они, точно избалованные дети, придумывают тысячи отговорок, только бы самим не воевать! А ведь именно сейчас армия нуждалась в новых силах больше всего.

Спрашивается, что случилось с той толпой, которая год назад встречала их с таким ликованием? Богачи отправляют сыновей в Европу и даже подальше, в Америку, чтобы уберечь от службы. А те, кого ничего не связывает с этими местами, сражаются в горах и на бесплодных землях Анатолии с бандитами и вооруженными отрядами. Сражаются и погибают ради того, чтобы обеспечить благополучие здешнего христианского населения, спасти этих людей от пятивековой тирании. Но разве они это понимают?

Вот и в тот вечер все в трактире в один голос твердили, что армия не должна выдвигаться за пределы вилайета Айдын, в который как раз и входила Смирна. Все равно скоро подпишут мирный договор и союзники официально отдадут город под власть Греции. Не пройдет и пары лет, и эти территории станут частью королевства. Для чего же тогда армии идти до самой Бурсы? Что это, мол, за ненасытность такая? Павло принялся горячо объяснять им, что для безопасности самой Смирны и близлежащих земель необходимо, чтобы вся территория к западу от Эскишехира и Афьон-Карахисара перешла в руки греческой армии, и что именно от побед и поражений оккупационных войск зависит, подпишет ли вообще османский султан предложенный ему договор. Но как об стенку горохом – разве что докажешь горстке пьяных мужиков?

– Вот возьмем мы Эскишехир, а дальше что? Пойдем до самой Анкары сражаться с Кемалем? – кричали они и со смехом чокались.

С каждой поднятой рюмкой языки развязывались все сильнее: поносили и Верховного комиссара Стергиадиса, и генерала Параскевопулоса, и Мустафу Кемаля, и Ллойд-Джорджа, использовавшего Грецию для достижения собственных целей.

В трактире сидели и турки, пившие никак не меньше греков. Захмелев, они начинали браниться на причудливой смеси турецкого и греческого языков. В случае войны для коммерции наступят тяжелые времена. Вот что на самом деле всех беспокоило. А Павло это еще больше удручало. Его товарищи, значит, не жалеют головы ради этих людей, а те только о своих собственных карманах и заботятся. А где же высокий эллинистический дух?

– Если начнется война, в январе караван не придет…

– Да разве же остались еще караваны, Коста-эфенди? Ты в каком веке-то живешь? Теперь уж товары на поездах возят.

– Да, с этими железными дорогами погонщики верблюдов остались не у дел.

– А мне хоть верблюды, хоть поезда. Я вот что хочу сказать: урожая-то не будет. Там за горами всё жгут и опустошают. От нашего прекрасного Айдына за неделю остался один пепел. Сплошная неразбериха и раздолье для разбойников.

– Верно. Они уже на дорогах на каждом шагу поджидают. Ну и какая тут торговля?

– Если поезда встанут, даже у этих европейцев-левантийцев делам конец наступит.

– Нет, это ты загнул. Они на всем умеют зарабатывать. И на мире, и на войне.

– Только в этот раз, сдается мне, все иначе. У них уже сейчас дела на спад пошли. Это мне зятек мой рассказывает, он работает официантом в «Панеллннионе». Знаете бывший ресторан Кремера? Ну, это как раз там. Гости-то теперь обедают дольше прежнего. Сначала им вино принеси, потом виски. Вместо того чтобы возвращаться в свои конторы, они сидят в баре и пьют до посинения. Значит, даже на них какая-то апатия напала.

– Н-да, даже на них.

– Так выпьем за это! Давайте, за нас!

Все громко хохотали и чокались. Через открытое окно ветер заносил аромат жасмина. Йорги, хозяин трактира, встал и снова наполнил рюмки ракы.

– Говорят, будто нас заставят повесить перед домами светильники, – произнес кто-то тихим размеренным голосом. Поначалу никто не понял, о чем вообще речь. Говорившим оказался старик. Греческий его напоминал язык мусульман, живших в Янине. Волосы и борода совершенно седые. На голове – феска, носил которую он с явной гордостью. Кисточка тщательно расчесана и уложена на левый бок. – Из Комиссариата поступит приказ, чтобы все турки повесили перед домами светильники. Я сам слышал об этом.

Все замотали головой, как бы говоря: «Не может такого быть». Некоторые, казалось, не смели взглянуть старику в глаза. А несколько человек обернулись к сидевшему в одиночестве с краю стола Павло, как будто приказ этот собирался отдать лично он.

– Когда-нибудь все закончится, Мустафа-эфенди, – успокаивал его сидевший рядом низенький сухопарый мужчина, ровесник турка, с запавшими, как у совы, глазами. – Установится порядок. Вот увидишь, и армия-то никуда не двинется. К тому же Кемалю и так приходится сражаться с солдатами султана. Действует он расчетливо, ни одного случайного шага не сделает. Человек он умный. Но до Смирны не доберется.

– Если получит поддержку большевиков, то и до Афин доберется. Он намеревается вернуть свои родные Салоники.

После этих слов краснощекого грека в трактире повисло напряжение. Толстяк средних лет, сидевший на другом от Павло конце длинного стола, как будто пытался утешить пожилого турка:

– Все в нашей Смирне останется как прежде. Вот как мы только не ругали здесь Стергиадиса, а надо признать, что по части справедливости вопросов к нему и быть не может. Что к туркам, что к грекам, что к армянам – ко всем относится одинаково. И дальше тоже так и будет. А как иначе?