– Надо бы до весны все здесь промотыжить, – сказала Дильбер, ловко работая сильными руками.

Подняв голову, я посмотрела на сад. Трава уже слегка заиндевела. В безветренные дни море к утру тоже покрывалось тоненьким, точно тюль, белым слоем, отчего становилось похожим на озеро. У меня навернулись слезы. Теперь уже ясно, что никуда я отсюда на уеду. Родители мои пропали. До конца своих дней быть мне узницей этого злополучного дома.

Тогда, правда, о его злополучности я и не догадывалась.

Я погрузила руки по самые локти в пахнущую мастикой и лавандой воду.

– Хватит, милая, – произнесла Дильбер своим высоким, визгливым голоском. Раньше меня это смешило: у такой дородной темнокожей женщины и такой голосок. – Того и гляди порвешь. Наволочка чистая уже. Что еще ты хочешь отстирать?

Я отдала ей наволочку, чтобы она прополоскала ее в своем тазу. Сама же встала, зашла в дом и вытащила из котла, где кипятилось белое белье, следующую вещь.

Рубашка из тонкой ткани… Ночная рубашка Хильми Рахми. Я приложила к левой стороне, там, где был карман, ладонь, и с другой стороны проступили неясные очертания. Дильбер стояла в дверях, белки ее глаз поблескивали в темноте, как искры от кремня. Она смотрела на меня. В руке она держала ведро. Наверное, шла на кухню набрать воды. Я бросила рубашку обратно в котел, словно обжегшись.

– Поосторожнее с этой вещицей, она особого обращения требует.

Я кивнула.

Должно быть, у Дильбер болели почки: она ходила вперевалку, держась одной рукой за поясницу. Наверняка она думала: «Хоть бы Сюмбюль-ханым наняла уже прачку». Да разве Сюмбюль не наняла бы, стоит нам попросить? Но мы ведь и словом об этом не обмолвились. Нет, Дильбер хочет, чтобы Сюмбюль сама догадалась. И о том, что швея нам бы тоже не помешала. Где пуговица оторвется, где подмышка продырявится, где носок протрется – все это во время глажки мы откладывали в сторону, и Дильбер хотела, чтобы какая-нибудь девушка занималась штопкой. Можно подумать, в городе остался хоть кто-то, кто зарабатывал таким трудом! Но раз уж мы поселились в особняке, где до этого жили богачи, надо бы и нам жить как они. Уж не позабыла ли Дильбер, что всего три месяца назад мы все ютились на улице Бюльбюль, в темном доме, где гулял и завывал ветер.

Вопль Сюмбюль вмиг разорвал тишину. Воспользовавшись отсутствием Дильбер, я снова вытащила из котла ночную рубашку Хильми Рахми. Когда же крик стал невыносим, я бросила ее, выскочила наружу и побежала по подмерзшей земле – прямо босиком, как была, с мокрыми по колено ногами.

Куда я бегу? Не знаю.

Но точно не на помощь Сюмбюль. И не из страха перед грабителями, которые – все может быть – ворвались к нам в дом.

Я брошусь в море!

Вот тогда я и поняла. У меня осталось неоконченное дело.

Прочь от этого оглушительного вопля, прочь – в безмолвие водорослей и морских звезд. Там, на дне, и так уж полно трупов, лягу среди них и я.

Парни, как было в тот самый вечер, прыгнут в воду с ножами в руках, сорвут с моей шеи колье и, позарившись на кольцо с сапфиром, что мамочка надела мне на палец трясущимися руками в момент наших последних объятий на железнодорожных путях, отрежут палец под корень.

Я брошусь в море! Решение я приняла уже давно.

Ждала, оказывается, вот этого крика.

К морю, я бегу к морю!

На сероватой гравийной дорожке, лежавшей сбоку от дома, мы с Сюмбюль столкнулись лоб в лоб. Одета она была в тоненькую, летящую голубую ночную рубашку с рукавами-фонариками, не скрывавшими ее сильные, полные белые руки. Пышные груди прикрыты лишь наполовину. Присущий ей аромат корицы и жимолости сменился каким-то резким, животным запахом. Светлые волнистые волосы, не прибранные после сна, спадали с плеч. Зеленые глаза распахнуты на пол-лица. Я тут же отвернулась. Было что-то интимное – но не в ее наготе, а в какой-то ее внезапной хрупкости.

Она со слезами бросилась ко мне. Подумала, видно, что я бежала ей навстречу, чтобы защитить ее. Да разве есть во мне такое геройство?

«Хорошо, что я встретила тебя в то утро, Шахерезада. Если бы не ты, ей-богу, я бы лишилась рассудка», – многократно повторяла она впоследствии, не замечая странности своих слов.

Сюмбюль дрожала в моих руках как осиновый листок. Я обняла ее округлые плечи и повела к мраморной лестнице, подальше от того места, где мы занимались стиркой. Мне не хотелось, чтобы Дильбер видела нас вот так, в обнимку. За дверью висела зеленая шаль, я сбегала за ней, накинула на плечи Сюмбюль и села рядом на ступеньки. Солнечные зайчики с залива били нам прямо в глаза. Сюмбюль задыхалась от рыданий, из ее горла вырывались звуки, похожие на сирены пароходов в тумане.

Неужели в особняк забрался какой-нибудь вор? Неужели те мародеры, что рыщут по покинутым домам, захотели поживиться и в доме довольно известного полковника? Я посмотрела на ворота – нет, они закрыты. Из кухни доносилось мурлыканье Гюльфидан, перебравшейся сюда с Лесбоса в результате обмена населением; подальше, рядом с клумбами, курили, сидя на корточках, садовник и адъютант Хильми Рахми по имени Селим. Все как обычно. Может быть, Сюмбюль просто приснился кошмар?

Пока я раздумывала, как бы ее успокоить: заварить ромашкового чаю или же затопить хаммам да попарить ее хорошенько, – я внезапно почувствовала, что что-то изменилось. Нас с Сюмбюль связало какое-то особое чувство, которое невозможно описать словами. Звуки и цвета исказились, будто мы опустились на морское дно. Я посмотрела на Сюмбюль – лицо ее было странным. Щеки впали, подбородок перекосился, а привычное мягкое выражение вытеснила тень раздражения. Она с прищуром окинула меня взглядом с головы до ног. Животный запах, который я заметила, когда мы столкнулись, стал еще острее.