– У Полубородого теперь, пожалуй, не будет работы: ты как монашек вымолишь здоровье для всех больных.

Поли ведь не может сказать доброе слово напрямую, только окольным путём.

Он согласился, что в деревне кто-нибудь станет за мной шпионить, на Айхенбергера он не думает, как же тот бросит свою корову, и мы решили, что мне лучше вообще не появляться дома, а ночевать во времянке, сперва на полу, а завтра он принесёт мне соломы и мешок с сухой листвой, чтобы укрываться. Я думал, такой ночлег будет неприятным, но я так устал, что даже снов не видел. Только утром проснулся ни свет ни заря, потому что по привычке боялся опоздать к утрене.

А потом меня обслуживали как того князя-аббата; явились сразу два человека и принесли мне завтрак, Поли пришёл с горшком парного молока от козы, а сразу за ним Полубородый с куском сыра. Поли ничего ему не говорил о моём возвращении, и Полубородый ему не объяснил, как узнал про это, он только сказал, что достаточно долго находился в бегах, чтобы стать приметливым, это происходит якобы само собой. И что нам не надо бояться, он нас не выдаст, ведь мы с ним, в конце концов, друзья, уже из-за одной только красной и белой земляники. Поли про это не понял, но не подал виду, он всегда ведёт себя так, будто всё знает. Потом он вернулся в деревню, чтобы поджидать Гени, но Гени так и не вернулся назад с Айхенбергером.

Полубородый ни о чём не спросил, хотя наверняка удивился, что я больше не в монастыре, и только сказал, что теперь, пожалуй, сделает специальную доску для игры в шахматы, не таскать же ему за собой целый стол, когда нам захочется разыграть небольшую партию. Тут я вдруг заплакал, сам не знаю почему, и он не стал меня утешать или там обнимать и всё такое, а просто спокойно ждал, когда у меня высохнут слёзы и я вытру сопли. Потом я ему всё рассказал, про мёртвую девочку, и что приор хотел скормить её свиньям, и как я её похоронил и убежал, и что сказала Чёртова Аннели, и вообще всё. Я спросил, может ли он вообразить, что такие дела творятся в монастыре, и он ответил: да, ещё как, он очень хорошо может себе это представить.

Это он сказал ещё очень спокойно, но потом вдруг вскочил, как змеёй укушенный; он ходил туда и сюда, метался, как запертый в поиске выхода, останавливался и снова срывался с места и здоровой рукой при этом ощупывал свои шрамы, как будто впервые их обнаружил. Потом – тоже внезапно – притих, сел и дальше говорил совсем тихим голосом. Я знаю у него этот тон, он означает, что на самом деле ему хотелось бы кричать, но этого он себе не позволяет.

– Что такие дела могут твориться в монастыре, – сказал он, – я не только верю, но и знаю. Это может происходить в монастыре, в церкви и вообще всюду, где ходят эти, в рясах и с крестом на шее.

Полубородый вообще-то из тех людей, которые не выдают своих чувств; когда вспоминает о плохом, он рассказывает об этом так, будто оно происходило с другим человеком, встреченным случайно. Выдаёт он себя лишь тем, что причиняет себе боль при рассказе, например суёт руку в огонь, уж не знаю, почему он так делает. Но теперь было так, будто кто-то его душит, а он должен отталкивать его от себя, чтобы рассказывать дальше.

– Я вот что хочу тебе рассказать, – говорил он, повторял это дважды и трижды, но потом так и не рассказывал по-настоящему, только начинал и снова умолкал. Я представляю себе, что так бывает на войне, когда враг наступает то с одной стороны, то с другой – в надежде, что где-то должно же быть слабое место. Но так и не находит слабого места.

– Корнойбург, – говорил он и при этом делал такое лицо, как было, пожалуй, у меня в детстве, когда Поли меня одурачивал и подсовывал вместо настоящего яблока конское. – Корнойбург, это город в герцогстве Австрия. Он лежит на Дунае, это широкая река, судоходная, и жить вблизи такой реки выгодно. Не надо долго искать воду, когда хочешь кого-нибудь утопить. Корнойбург, – повторял он и опять делал такую брезгливую гримасу, как от конского яблока, – город не такой большой, но всё же, а после того, что произошло, станет ещё больше. Знаменитым станет. Люди издалека потянутся, со знамёнами и молитвами, если захотят исцелиться от болезни, или покаяться в грехах, или просто чтобы потом сказать: «Я бывал в самом Корнойбурге».

Он пытался говорить так, как говорит отец или учитель, но было заметно, что ему это трудно.

– Ты этот город не знаешь, – сказал Полубородый, – и скажи спасибо за это. Это проклятое Богом место… – Он помедлил, как он иногда делает при игре в шахматы, когда уже занёс руку над конём или слоном, а потом её отдёрнул. – Нет, – сказал он, – это не то слово, «проклятое Богом». Бог не имеет к этому отношения. Это люди делают место проклятым. Всегда люди. Сперва кто-нибудь один, потом многие и потом все. К Господу Богу они взывают только для видимости, особенно когда творят что-то безбожное. Пока твой приор не достанет из сундука мёртвое дитя, он остаётся набожным человеком. Разве ты не считал его всегда набожным человеком?

– Проповеди у него хорошие, – сказал я.

– Это нечто другое. Ты знаешь, что такое попугай?

– Птица, я думаю.

– Яркая птица, да. Умеет говорить. Не понимает, что говорит, но слова запоминает наизусть. Если захочешь, можно обучить её, и она произнесёт всю мессу.

Вот так всегда у Полубородого. Он перескакивает с одного на другое, и поначалу даже не замечаешь, какая связь между частями. Иногда он говорит такие безумные вещи, что не иначе как сам их выдумал. Птицу, которая читает мессу, я не могу себе представить. Но потом я вспомнил Хубертуса, который тоже знает наизусть все слова мессы, но не думает их.