Поли тоже был прав, когда говорил, что я трусишка, но ведь может быть так, что небо отмеряет каждой семье определённую порцию мужества, и вся наша порция досталась ему одному.

Но завтра я всё же пойду со Штоффелем на поиски и буду сражаться с разбойниками, хотя не думаю, что это понадобится. Ведь как только разбойники увидят Штоффеля с его широкими плечами и сильными руками, они спрячутся в кустах и оставят нас в покое. А может, исчезновение Полубородого не связано с нападением; может, он зашёл в лес, только чтобы помочиться за деревом, но споткнулся, вывихнул ногу, и когда мы будем его звать, он нас услышит и откликнется. Возьму-ка я с собой флейту, которую мне подарил солдат; я пока не научился на ней играть, но извлечь из неё громкий звук могу, и Полубородый услышит и будет знать, что это я.

Только если с ним не стряслось ничего худшего, избави Бог.

Я рад, что Штоффель не терпит у себя в доме никаких зеркал. Он говорит, это потому, чтобы Кэттерли не стала самодовольной, но я думаю, это связано с каким-то суеверием; наша мать тоже считала, что если подолгу заглядываться в зеркало, в нём утонет твоя душа и уже не вынырнет назад. Правда это или нет, но хорошо, что без зеркала. Я бы не смог пройти мимо, не заглянув в него, а после этого уже не отважился бы сделать то, что мы задумали.

С Полубородым всё оказалось не так, как мы предполагали, вот только не знаю пока, лучше это или хуже.

Вчера мы со Штоффелем рано утром отправились в путь, я сунул в мешок свою флейту, взял в руки железный прут и принял решение ничего не бояться. Мы начали поиск почти с того места, где я тогда убил ворона; может, это тоже что-то значило, везенье или беду. В этих местах уже много деревьев выкорчевали, и можно было проникнуть довольно далеко вглубь леса, прежде чем доберёшься до непроходимой чащи. Уже лежал тонкий слой снега, но единственные следы, какие на нём виднелись, были оставлены зверями, а не людьми. Штоффель сказал, что Полубородый мог тут быть ещё до снега. Один раз мы спугнули косулю, то есть не по-настоящему спугнули, она даже не убежала, а только посмотрела на нас и неспешно удалилась в лес. Может, то была та самая косуля, которую тогда подобрал и вырастил Гени, но не знаю, живут ли косули столько лет.

Мы ни на кого так и не наткнулись – ни на Полубородого, ни на разбойников и приблизительно через час услышали со стороны дороги голос Кэттерли.

– Штоффель! – звала она, очень взволнованная. Она звала своего отца просто по фамилии, так было заведено у них в семье, она так привыкла с раннего детства, и после смерти матери отец не хотел её отучать от этого.

Мы с ним выбежали из леса в испуге, не случилось ли чего, иначе зачем бы Кэттерли понадобилось гнаться за нами от самого Эгери.

И действительно случилось, с одной стороны плохое, но вместе с тем и хорошее; хорошее было то, что Полубородый жив. То, что с ним произошло, знали теперь в Эгери все; только об этом и судачили. Кажется, Кари Рогенмозер не соврал, вечером в субботу он действительно кое-что видел, но только неправильно истолковал, как с ним часто бывает, когда он пьян. Полубородого и правда уводили четыре человека с пиками, но это были не черти, а стражники фогта. И теперь он сидит под замком в подвале башни Хюсли, и уже оповестили, что завтра состоится суд над ним, причём председателем суда будет не фогт, а – шутка ли – верховный судья епархии, доктор юстиции, который учился в Монпелье. Он как раз оказался с визитом в монастыре Анзидельн, и епископ попросил его участвовать в процессе – ввиду тяжести случая, как это называлось.

Я не могу представить, какое отношение Полубородый мог иметь к тяжёлым случаям, и никто не знал, в каком преступлении его обвиняют. Он хороший человек, это я знаю, если бы не он, у Штоффеля сейчас не было бы большого пальца, а Гени умер бы из-за своей ноги. Штоффель говорит, что дело, как видно, серьёзное, иначе могли бы подождать до следующего судебного дня и епископ не посылал бы своего представителя. И то, что об этом узнали только сегодня, тоже плохой знак, ведь обычно, когда кого-то сажают под арест, сразу объявляют об этом, чтобы родственники могли принести арестованному поесть. И вполне могло быть, что всё это время Полубородый ничего не ел, кроме разве что миски каши.

Процесс, и это тоже необычно, должен был состояться не под открытым небом, а в зале башни Хюсли, этот зал, как известно, самое просторное помещение в Эгери. Хюсли, чьим именем названа башня, заработал во время войны много денег, не как солдат, а как поставщик наёмников, и со своего богатства велел построить эту башню. Там внутри, должно быть, всё богато и красиво, а в зале устраиваются торжественные пиры для избранных. Интересно, называют ли они этот зал трапезной или такое название бывает только в монастыре.

Я непременно хотел присутствовать на процессе, как-никак Полубородый мой друг или что-то вроде того, но Штоффель строго запретил, тоном, не допускающим возражений. Ведь придут и люди из моей деревни, сказал он, и если кто меня опознает, всё наше укрывательство пойдёт насмарку, а у него нет желания видеть в темнице не только Полубородого, но и своего двоюродного лжеплемянника. Если, мол, приор узнает, что я здесь, ему стоит только кивнуть фогту, и я на своей шкуре изведаю, каково это – спать на пропитанном кровью полу в подвале без окон.