– Или по две, – сказала Кэттерли, но так тихо, чтобы отец её не услышал.

Кто были эти друзья, Штоффель нам не сказал, а сказал только, что завтра, когда заседание суда продолжится, он надеется их снова встретить, среди них есть, якобы, один человек, который может рассказать кое-что интересное.

То, что произошло сегодня, настолько чудесно, что мне бы надо было всю ночь стоять на коленях и благодарить Господа Бога. Но я этого не делаю, потому что пьян, во-первых, от вина, которое мне в виде исключения разрешили выпить, а во-вторых, потому что Кэттерли меня поцеловала. Я знаю, что она сделала это только от радости, других она тоже целует, когда у неё приподнятое настроение, но всё равно это что-то особенное, хотя я вовсе не влюблён в неё.

День закончился совершенно не так, как начинался, а ведь ещё за пару часов до того я думал, что всё пропало, что больше никогда не увижу Полубородого, разве что на Висельной горе. Так бывает в туманный день, когда сыро, холодно и серо – и вдруг появляется солнце и все деревья стоят в цвету. Не знаю, что было большим чудом – вот это с Полубородым или с Гени или, может быть, всё-таки поцелуй Кэттерли. Если была бы пряность с таким же вкусом, как она вблизи, её можно было бы продавать в сто раз дороже шафрана.

В тысячу раз.

А начинался день так же, как и предыдущий, только Штоффель ушёл ещё раньше, чем вчера, чтобы снова занять лучшее место на судебном процессе. Мы с Кэттерли выждали, пока не осталось сомнений, что он уже не вернётся, и тогда я снова надел юбку и платок на голову, и мы тоже отправились туда. Странно, как быстро ко всему привыкаешь: ещё вчера всё во мне восставало против этой юбки, а сегодня я уже не замечал её, как не замечал монашеский хабит на себе, который ведь тоже был маскарадом.

Народу на улице было уже не так много, особенно из других деревень; некоторые из тех, кто для разнообразия позволил себе один день судебного процесса, второй день позволить уже не могли. Кэттерли опять провела меня тем путём, где по сути дороги не было, и мы затаились на галерее ещё до того, как зал наполнился зрителями. Штоффель опять стоял в самом первом ряду. Зря мы так спешили. Доктор-юрист из Монпелье явно был не из тех людей, кто рано встаёт; или, может, засиделся за завтраком, но ожидание показалось нам слишком долгим, когда процесс, наконец, начался.

Сначала опять местный священник прочитал молитву, на сей раз очень короткую, а потом вызвали Полубородого. В отличие от свидетелей, ему не нужно было подтверждать правдивость своих слов клятвой на распятии; судья сказал, что закон исходит из того, что обвиняемый имеет право на отговорку и не надо обрекать его на вечное проклятие за ложное показание. Но тем не менее он должен говорить всё так, как было, к этому он его строжайше призывает; если окажется не так, ему придётся ужесточить наказание, и обвиняемый поплатится за это жизнью, головой и шкурой.

Полубородый ответил, что не ожидает никакого наказания, он не совершил никакого зла и уповает на то, что суд это выяснит. Мол, Юстиция со своими весами – такая дама, на суждение которой он полагается.

Судья удивился, что Полубородый ведёт такие благородные речи, или мне просто показалось, что он сделал ошеломлённое лицо. Для начала он пожелал узнать, как обвиняемого зовут на самом деле, ведь Полубородый – это не имя, каким тот был крещён. Меня и самого это давно интересовало, но я бы никогда не решился спросить об этом Полубородого. Писарь окунул кончик своего пера в чернильницу, чтобы записать ответ, но записывать потом не пришлось. Полубородый сказал, что крещения своего не помнит и каким было его имя, у него из головы выжгло огнём. А теперь он Полубородый, и это обозначение кажется ему подходящим, ведь он только половина человека, рубцы и шрамы у него не только на лице, но и на всём теле до кончиков ступней. Это имя его устраивает, он им доволен, как и всем тем, что получает здесь, в чужой стране.

Что же это был за огонь, который так опалил его, спросил судья, и Полубородый ответил, что горел его дом, а он не успел достаточно быстро выбежать оттуда. После всего, что я знал о нём, это была правда, но не вся; как я понял, дом загорелся не по случайности, а Полубородого привязали к косяку собственной двери и развели вокруг него костёр.

– Ты называешь себя лекарем, – продолжил было приезжий судья, но Полубородый его перебил и сказал, что никогда не пользовался этим титулом, это другие его так называли, но никогда барану не быть ослом только из-за того, что его назовут длинноухим. Правда же такова, что он в течение своей жизни из-за многих невзгод научился кое-чему по части лечения, и когда он может дать больному совет или составить для него целебную смесь, то делает это не за деньги, а потому, что это его человеческий долг, который, как известно, велит помогать и другим.

– Но ты берёшь за это вознаграждение, – сказал судья.

Полубородый ответил, что так действительно бывало: в знак благодарности ему что-нибудь дарили, но сам он этого никогда не требовал. Ему, дескать, казалось, что здесь так принято, и если учёный господин пожелает оказать ему милость ещё раз опросить на сей счёт близнецов Итен, они ему наверняка это подтвердят.

Я считаю, он это очень умно ввернул, ведь все знают, что близнецы за своё окуривание коров и всё остальное, что они делают, берут с людей деньги.