И что он скажет на это свидетельское показание, спросил судья, и Гени ответил, что у него к этой истории есть два замечания. Первое касается посыльного, которого отправил Полубородый: то был его брат Евсебий, и никакого зелёного свечения от него никогда не исходило. Напротив, он из своего опыта может утверждать, что это был не гомункул, а самый обыкновенный мальчик, которому он, Гени, раньше часто вытирал задницу, и если от Евсебия чем и воняло, так то был не серный запах, а несколько другой, знакомый каждому, у кого были маленькие дети. Среди зрителей опять прошёл шумок, но на сей раз это был смех, и Кэттерли мне сказала, что Гени сейчас даёт суду ложные показания, потому что его брат был вовсе не мальчик, а девочка. Ей эта шутка показалась такой смешной, что она зажала рот кулаком, чтобы не рассмеяться.

Гени выждал, когда шум стихнет, и потом сказал, что второе свидетельство может опровергнуть ещё легче. Увидеть кого-нибудь парящим в дыме над берёзовым дёгтем совсем не сложно. Если дать человеку выпить кружку водки, он будет готов в каждом углу видеть чёрта, или василиска, или птицу Феникса, чего пожелаете.

С галереи этого было не разглядеть, но мне показалось, что судья улыбнулся, услышав слова Гени. Он сказал, что понял, на что намекает Гени, но тем не менее свидетельство есть свидетельство, с водкой или без, и его служебный долг состоит во взвешивании всего, что было сказано на процессе. Собственно, сказал он, сейчас было бы самое время выслушать самого обвиняемого, но день был длинным, дорога сюда утомительной, поэтому он предлагает перенести слушание на завтра. Он надеется, что господин фогт согласится с этим. На самом деле это был не вопрос; все заметили, что фогт мог только согласно кивать на всё, чего хотел посланник епископа. А тот и не ждал ответа, он встал и пошёл к двери, так что фогту оставалось только плестись за ним следом, а остальные примкнули как к шествию.

Когда стражники уводили Полубородого на цепи, со стороны зрителей слышался такой звук, как от хищника, у которого отняли его добычу. Люди были недовольны переносом процесса, им, наверное, было, как если бы Чёртова Аннели прервала свой рассказ на самом интересном месте и они так и не узнали, то ли герой попадёт в ад, то ли в последнее мгновение всё же будет спасён. Многие, особенно те, кому досталось стоять в первых рядах, вообще не хотели уходить, и приспешникам фогта пришлось выгонять их из зала пиками.

Я хотел сказать Кэттерли, что не так уж и утомительна была для судьи дорога сюда, разве что для его носильщиков, но она дала понять жестом, что надо поторопиться. И действительно, ведь нам следовало прийти домой раньше Штоффеля, чтобы он не заметил, что нас не было дома целый день.

На обратном пути мы могли обойти башню Хюсли более коротким путём и легко пересекли площадь. Людей было меньше, чем утром, или они толпились уже в другом месте; в центральных переулках всё ещё было шумно, и нам встречалось много пьяных. Но я не знаю, видели все они чёрта или нет.

Дома я чуть не забыл переодеться в свои вещи, настолько привык к девчачьей юбке. Потом оказалось, что мы могли и не торопиться домой, потому что Штоффель вернулся много позже. Кэттерли перед этим помогла мне прибрать кузницу, и мы сделали игру из того, кто вспомнит больше имён чёрта: Антихрист, Асмодей, Нечистый, Люцифер, Сатана, Вельзевул, наверняка есть и ещё много, но мы не вспомнили. Кэттерли считает, что имён у него так много потому, что чёрт может принимать множество разных обликов, но я думаю, причина другая. Те вещи, которых боишься, стараешься не называть.

Когда Штоффель наконец пришёл, он меня похвалил за порядок в кузнице, и Кэттерли мне из-за его спины скорчила рожу. Хотя мы всё сами видели и слышали, всё равно попросили его, конечно, рассказать, что и как было; ведь не прояви мы любопытства, это показалось бы ему странным. То, что он рассказал, мы и так знали, но ему бросились в глаза совсем другие детали. Например, его впечатлило, как быстро всё закреплял писарь и потом мог всё повторить слово в слово. Это искусство, сказал Штоффель, в котором наверняка нужно долго упражняться. Опять же прибор, которым судья пользовался для чтения, он бы тоже хотел подержать в руках и поближе исследовать. Ведь для тонких работ это могло пригодиться и кузнецу, сказал он, прежде всего, когда становишься старше и требуются всё более длинные руки, чтобы отвести предмет на такое удаление, когда его лучше видно.

– Это называется бочки, – подсказала Кэттерли, но Штоффель ответил, что она что-то неправильно расслышала.

Поскольку он в том зале стоял в первых рядах, он мог разглядеть Полубородого лучше, чем мы. Штоффель сказал, что вроде бы знает его уже очень хорошо – с тех пор, как тот вылечил ему большой палец, они виделись часто, – но он в нём так ничего и не понял. Его обвиняют в деле, за которое человеку грозит встреча с палачом, а Полубородому хоть бы что, стоит и слушает, как будто речь не про него. А вот Гени Штоффель очень хвалил: мол, сразу видно, что у него голова на плечах поставлена на нужное место.

– Жаль, ты ему не родня, – в шутку сказал он мне, – а то глядишь, и тебе бы перепало немного умишка. Но ты, к сожалению, всего лишь сын моего двоюродного брата из Урзеренталя.

Настроение у него было хорошее, гораздо лучше, чем бывает, когда твоему другу грозит опасность.

Кэттерли спросила его с невинным лицом, неужели заседание суда продолжалось до сих пор, на что Штоффель ответил: нет, оно закончилось довольно давно, но он на обратном пути встретил пару друзей, мы, дескать, и представить себе не можем, сколько сегодня народу было в Эгери, и он с ними выпил по стопке.