Он, дескать, прибыл не только для того, чтобы вспомнить со старым камрадом об их общих временах, сказал фон Хомберг, но и потому, что нуждается в поддержке в одном важном деле, не по приказу, следует заметить, а по дружбе. То, что фон Хомберг назвал его другом, разумеется, понравилось Алисию.

Фон Хомберг льстиво сказал, мол, ему доложили, что его старый боевой спутник пользуется большим уважением в кругу камрадов, к нему прислушиваются, его мнение имеет вес, и поэтому для фогта имперских земель важно, чтобы это мнение не расходилось со словами фогта, а наоборот подкрепляло их. С солдатами, которые не сплотятся плечом к плечу, не выиграть ни одной битвы. Едины ли они в этой точке зрения?

Последнюю фразу он произнёс в приказном тоне, и дядя Алисий подскочил и вытянулся в струнку. Я думал, он сейчас гаркнет «Oboedio!», но он просто не знал латыни. Потом он снова сел и выжидательно смотрел на фон Хомберга, как собака Криенбюля смотрит на своего хозяина, когда видит у него в руке кусок хлеба и думает, что хлеб предназначен для неё.

В последнее время то и дело происходили события, достойные сожаления, продолжал фон Хомберг, досадные мелочи, которые он обычно передоверял низшим судебным инстанциям, но, как ему уже неоднократно докладывали, старые солдаты часто, к его сожалению, становились участниками этих событий, и даже люди, служившие под его командованием, и он чувствует себя обязанным вмешаться, а не сидеть сложа руки. Он сам, дескать, достаточно долго участвовал в боях и даже был ранен при Асти, и разбитый нос или пара выбитых зубов для него не в счёт, но как фогт имперских земель он обязан держать в поле зрения всё происходящее, и как раз для этого ему требуется поддержка.

– Само собой разумеется! – воскликнул Алисий и уже снова встал навытяжку.

Список подобных досадных случаев, сказал фон Хомберг, день ото дня становится длиннее, его секретарь уже не успевает их все записывать, и среди них есть есть такие, которые, к сожалению, никак не назовёшь безобидными, он говорит здесь не о мелких грешках наподобие того, чтоб не расплатиться с трактирщиком за еду или потрогать женщину там, где она не хочет, чтобы её трогали.

Тут я заметил, что трое спутников не слушали фон Хомберга, а перешёптывались между собой во время его речи, что со стороны подчинённых было невежливо. Доктор-юрист тогда в Эгери, который по званию не был и вполовину так важен, как фогт имперских земель, за такое поведение уж точно посадил бы их на хлеб и воду. Но фон Хомбергу это, казалось, не мешало, чего я сперва не понимал, а потом нашёл этому объяснение. Они, я думаю, эту его речь слышали уже не раз, потому что фон Хомберг, вероятно, везде, где они останавливались, говорил одно и то же, а с утра они побывали уже в трёх или четырёх местах, и всякий раз их потчевали, этим объяснялось и то, почему они все наши вкусности просто оставили стоять. Я подозреваю, что фогт имперских земель только для того и поскакал через три страны, чтобы привлечь на свою сторону влиятельных людей, как приор тогда после нападения на Финстерзее сделал с Айхенбергером. Ему рассказали, что многие солдаты останавливались у Алисия, и он, пожалуй, решил, что тот один из влиятельных и может ему помочь в установлении мира в стране. Насчёт влияния он не ошибся, но в миротворцы дядя Алисий никак не годился.

Дело дошло даже до смертоубийства, продолжал фон Хомберг, недавно его ушей достигли слухи, и ему остаётся лишь надеяться, что это не более чем слухи, согласно которым приор из Айнзидельна погиб не по причине несчастного случая во время верховой поездки, а к этому приложили руку солдаты, которые возвращались по домам.

Одно у дяди Алисия не отнять: на войне он научился не подавать виду, даже если стрела из арбалета просвистела слишком близко от него. Он только и сказал: «Б самом деле?» – и ещё подлил себе вина.

Но хуже всего то, сказал фон Хомберг, и тем самым он подходит к пункту, который его действительно тревожит, что большинство этих нападений направлены против монастыря Айнзидельн и его владений, а этого он вообще не может допустить, потому что монастырь находится под защитой Габсбургов. Поэтому он надеется, что Алисий убедит своих камрадов впредь обходиться особенно осторожно со всем, что есть габсбургского, с Габсбургами не надо портить отношения, в конце концов Леопольд брат герцога Фридриха, а того, пожалуй, скоро изберут королём.

Алисий очень вежливо сказал, что он просит прощения, если перебил господина фогта имперских земель, но, вероятно, того в этом вопросе неправильно осведомили, он же, Алисий, слышал, что следующим королём определённо станет Виттельсбах, а не Габсбург.

Фон Хомберг объяснил, что точно это слышал, но вместе с тем и неточно, живём ведь в тяжёлые времена, и нет никакого позора, если человек, несведущий в таких делах, не вполне понимает ситуацию. Дело обстоит так: есть два претендента на корону, и князья пока не пришли к единому решению, поговаривают даже, что избрать и короновать могут обоих, но следствием этого, конечно, станут ещё более трудные времена.

Следующее своё возражение Алисий сделал всё ещё очень вежливо, но если его знать, то можно было заметить: собственно, он нарывается на ссору. Поскольку про это дело с возможными двумя королями он знал уже давно, я сам слышал, как он говорил об этом со своими гостями. Задело его то, что он должен принимать во внимание Габсбургов, а он их не любил и ругал даже сильнее, чем Полубородый. Но фогту имперских земель напрямую не возражают, и поэтому дядя Алисий делал вид, будто для него важно другое. Насчёт двух королей, дескать, не укладывается у него в голове, ему ещё в детстве внушили, что в каждой стране бывает один король, так же, как над нами один Господь Бог, а не два.

Фон Хомберга эти вопросы раздражали; в других местах, где он держал речь, люди вели себя смирно и всё благословляли. Разумеется, будет только один король, нетерпеливо сказал он, а именно законный, второй поэтому окажется незаконным и будет вскоре отставлен.

Он благодарит за разъяснение, не унимался Алисий, но как же можно узнать, какой из двух королей правильный, а какой ложный, у них же не будет на лбу написано, они оба должны выглядеть достойно, иначе он не может себе объяснить, что оба могут водрузить на себя корону.