Штоффель нерадостно засмеялся и спросил, не надо ли мне мяукать и тереться о ноги Кэттерли.

Нет, только быть при ней, ответил Полубородый, и вести себя так, будто ничего особенного не случилось. Это звучит хотя и просто, но это иногда самое трудное.

– Что вы с Кэттерли обычно делаете, когда проводите время вместе? – обратился он ко мне.

– Иногда я расчёсываю ей волосы, – ответил я.

– Прикасаться к ней сейчас нельзя. Ты видел, что она сделала со Штоффелем.

– Я только хотел её утешить, – сказал тот опечаленно. Царапина у него на лице продолжала кровоточить, но он не вытирал кровь.

– Иногда я рассказываю ей какую-нибудь историю.

– А вот это хорошая идея, – сказал Полубородый. – Иди наверх, сядь рядом и что-нибудь ей рассказывай. Если она тебя не будет слушать, а она не будет тебя слушать, по крайней мере поначалу, то просто начинай ту же историю с начала. И говори тихо, как с маленьким ребёнком, которого хочешь усыпить.

Штоффелю эта идея не понравилась, но протестовал он совсем слабо. Я бы предпочёл, чтобы он возражал громогласно; когда такой человек, как кузнец Штоффель, становится слабым, это внушает страх.

– А какую историю? – спросил я.

– Выбери такую, в которой не происходит ничего плохого, безобидную, весёлую, вспомни такую, ты же часто слушал Чёртову Аннели.

А я замечал, что в историях, которые рассказывает Аннели, почти всегда происходит что-то плохое, даже в тех, что хорошо кончаются. И даже если в итоге никто не лежит на дне долины, растерзанный на куски, или не кипит в аду в собственной крови, в начале всё равно происходят ужасные вещи, и чем они страшнее, тем больше нравятся слушателям. Когда господин капеллан рассказывает о каком-нибудь мученике, то же самое: хотя он в конце и святой, но перед этим обезглавлен, или весь утыкан стрелами, или брошен на съедение львам. Я думаю, если бы людям не нравилось слушать про все эти ужасы, Чёртова Аннели рассказывала бы одни милые истории, в которых на краю радуги всегда стоит горшок с золотом. А про что бы тогда рассказывал господин капеллан, я даже не представляю.

В конце концов мне вспомнилась одна история Аннели, в которой не происходит ничего жестокого, а всё просто весело. Я ещё хорошо помню, как слушатели тогда смеялись. «Если бы мне удалось рассмешить Кэттерли, – подумал я, – то Полубородый был бы мной доволен».

Я боялся сделать что-нибудь не так, и сердце у меня колотилось, но я старался, чтобы по мне этого не было заметно. На лестнице я нарочно громко топал, чтобы Кэттерли знала, что кто-то идёт, и не испугалась. Она всё ещё стояла, вжавшись в угол, как это описал Полубородый, но хотя бы не вздрогнула и не убежала. Я сказал:

– Здравствуй, Кэттерли, – но она этого не услышала или не захотела услышать. Когда мы с ней играем в шахматы, мы сидим у оконца, потому что там светлее всего, но я не хотел подходить к ней слишком близко и предпочёл сесть на табурет на другой стороне. Комната была не очень светлой; когда на улице пасмурнело, не помогал и свиной пузырь в окошке.

– Хочешь, расскажу тебе историю? – спросил я, не потому, что ждал от неё ответа, а потому что я всегда это говорил перед тем, как начать, и Полубородый же сказал, что всё должно быть как обычно. Ответа я не получил, поэтому просто сделал так, будто Кэттерли сказала да.

Это весёлая история, действительно, хотя в ней и появляется чёрт, и мне не составило бы труда рассказать её не один раз. Но я даже в первый раз не дошёл до конца, а почему это было так, до сих пор не могу себе объяснить. Но как-то мой рассказ на неё подействовал, хотя и не так, как рассчитывал Полубородый.

И вот эта история:

«Было время, когда чёрт перепробовал всё, что хотел, но так и не добился успеха. Уже целый год он не мог заполучить для ада ни одной новой души, а чёрту необходимы свежие души, как жаждущему необходима вода…»

Когда я слушал эту историю тогда у старого Айхенбергера, кто-то на этом месте выкрикнул: «Или как Аннели необходима полная миска!», и люди засмеялись в первый раз.

«Все планы у чёрта срывались по причине того, что люди к этому времени уже очень хорошо его знали и ещё издали замечали, когда он пытался к ним подобраться. Всякий раз, когда это с ним случалось, он от ярости кусал себя за хвост, а поскольку у чёрта очень острые зубы, он поневоле всякий раз вопил как резаный…»

В этом месте слушатели засмеялись второй раз.

«В конце концов чёрт пожаловался своей бабушке, старой летучей мыши, на свою беду, и она дала ему умный совет. „Ты так гордишься своим чертовским видом, – сказала она. – Я уже не раз видела, как ты любовался своим отражением в расплавленном свинце, используя его как зеркало, а ведь свинец предназначен для того, чтобы мучить бедных грешников. А люди хотя и глупы, но всё же не настолько, и они уже знают, что у тебя козлиные копыта и что ты воняешь серой, и когда ты к ним приближаешься, они осеняют себя крестным знамением, опрыскиваются святой водой или делают другие омерзительные вещи“. Чёрт не привык, чтобы его критиковали, но к своей бабушке он питал уважение. „Ну что поделаешь, – сказал он. – Я не так уродлив, как ангел, и от меня не воняет ладаном“. Чёртова бабушка взмахнула своими перепончатыми крыльями и сказала: „Порой мне кажется, что ты на самом деле не только самый злой из всех злых, а ещё и самый глупый из всех глупых. Когда ты пойдёшь к человеку, тебе надо преобразиться, так же, как ты тогда в раю принял вид змея, чтобы соблазнить Еву“. Чёрту пришлось долго чесаться, потому что при одном только воспоминании о рае у него начинался зуд по всему телу. Но он должен был признать, что его бабушка дала ему хороший совет.