Я уже хотел оставить поиски, но потом подумал, что точное место не играет роли; когда солдат погибает на войне и не знаешь, где он похоронен, можно молиться за него где хочешь, а могила маленькой Перпетуи ведь и не была настоящей могилой, как и её крещение не было настоящим крещением, всего лишь мелкая ямка, да к тому же в неосвящённой земле. Кроме того: если она застряла в лимбусе, Перпетуя никогда не узнает, правильно ли я тогда всё сделал или нет, а если она всё-таки попала в рай, тогда ей всё равно. И я опустился на колени в снег где стоял и представил себе, что я теперь у её могилы. Брат Амброс, конечно, сделал бы это лучше, ведь он побывал на стольких могилах, но уж чего не можешь иметь, того лучше не желать. Но всё-таки, чтобы это имело в себе хоть что-то священническое, я взял в благословляющую руку обрывок пергамента и совершил им крестное знамение. Потом я хотел начать Отченаш, но мне вдруг пришло в голову, что это, может быть, не та молитва, а если произнесёшь не ту, можно причинить больше вреда, чем пользы. Я не знал, является ли Перпетуя той бедной душой, за избавление которой надо молиться, или, может, как раз наоборот, она на небе, а то и среди святых, и надо молиться не за неё, а ей и взывать к ней о помощи? И тогда я решил вообще не читать молитву, а просто подумать о Перпетуе с закрытыми глазами; ведь говорят, что важны не слова, а мысли, которые при этом думаешь.

Я пытался припомнить, как она выглядела, когда я развернул платок, но не получилось, хотя прошло совсем немного времени. Её глаза я никогда не видел, слишком плотно они были закрыты, допустим, голубые; насколько мне известно, у всех новорождённых глаза голубые. О её волосах я помню только, что они были такие тонкие, как у Вероники; цвет их я тоже не запомнил. Только насчёт губ у меня нет сомнений: вот они были голубые, такие, какими нельзя быть губам.

Пока я занимался рисованием её образа в голове, внезапно появился белый голубь, не знаю, откуда прилетел, и сел на мои сцеплённые ладони. Но это был ангел, а не голубь, очень маленький, не больше тряпичной куклы, вот только я никогда не видел тряпичную куклу с крыльями. Я не ощущал его тяжести, разве что там, где стояли его голые лапки, кожа немного подрагивала. Ангел мне улыбнулся, и откуда-то издали донеслось тихое пение. «Вероятно, он по рассеянности оставил двери рая открытыми, – подумал я, – и то, что слышу, есть небесные хоры». Странно при этом было то, что мелодии можно было подпевать, только мне не хотелось припоминать, откуда её знаю.

– У тебя холодные руки, – сказал ангел. – Дай я их согрею.

Только тут я заметил, что всё это время мёрз, но очень быстро меня наполнило чудесное тепло, как бывает, когда весной лежишь в траве и солнце не кажется жарким, а в самый раз тёплым.

– Спасибо, что ты меня окрестил, – сказал ангел и вдруг стал большим как дитя, которое уже умеет ходить. Он уже не стоял у меня на руках, а прыгал по снегу, и всюду, куда он ставил свои лапки, вырастали цветы, знакомые мне и другие, каких я никогда раньше не видел. Значит, маленькая Перпетуя всё-таки попала в рай.

Она стала рвать цветы, целый букет, который протянула мне, и я хотел их взять. Но не мог пошевелить руками, я вообще ничем не мог пошевелить, и тут Перпетуя подбросила цветы вверх, они стали бабочками. Я смотрел им вслед, а когда они улетели, исчез и ангел. Зато теперь среди цветов стояла наша мать.

Она выглядела не так, как в самом конце, когда болезнь изуродовала её, а совсем молодой и красивой. Мама улыбалась и махала рукой. Я тоже хотел помахать ей, но был как парализованный.

Потом из-за деревьев выступил дракон, он выглядел в точности как на картине в церкви в Эгери, где святой Георгий разит его копьём. Дракон подполз к нашей матери; а она стояла на коленях и подпевала небесной мелодии. И вдруг у дракона вместо лап, как на картине, оказались человеческие руки, в одной он держал нож, который хотел вонзить в спину нашей матери. Я знал, что должен её предостеречь, но даже голос меня не слушался, он вылетал изо рта и порхал в воздухе, не так, как бабочка, а как одна из летучих мышей на спине у дяди Алисия. Дракон отстал от нашей матери и ринулся ко мне, его пасть надвигалась на меня всё ближе, оттуда вырывалось пламя, и лицо у меня запылало огнём.

Но то был не огонь, а холод, потому что я лежал лицом в снегу. Когда всю ночь не спал, случается, что засыпаешь прямо посреди молитвы и видишь причудливые сны. Но в каждом сне есть что-то истинное, и этот мой сон мог означать две вещи: тогда я всё правильно сделал с крещением маленькой Перпетуи; и наша мать всё ещё за мной присматривает. Когда так подумал, мне стало совсем легко. Я встал и потёр щёки, потому что они почти замёрзли. Теперь я был уже не во сне, а снова в монастырском лесу, но тихое пение продолжалось и на сей раз было узнаваемо. Оно исходило не с неба, а из монастыря, это пели пленные монахи в спальне, чтобы ободрить себя, причём пели псалом, который я знал из вечерней службы: «Ad te, Domine, clamabo». Хубертус мне однажды перевёл, что это значит «К Тебе, Господи, взываю», и это показалось мне весьма подходящим библейским стихом для людей со связанными руками. Наверняка этот псалом подобрал брат Зенобиус.

И ещё одно пение донеслось до меня со стороны монастыря, псалом был мне незнаком, но я подумал: «Если уж все поют, значит, худшее осталось позади». Но худшее только начиналось.

Хубертуса мне жалко, правда. Я всегда думал, что он однажды попадёт в ад, потому что говорил такое, чего нельзя говорить, но, может, на небе рассудили: будет лучше, если мы его накажем ещё при жизни, тогда он успеет раскаяться и мы ещё сможем когда-нибудь пустить его в рай. Я никогда не желал ему зла, по мне пусть бы он хоть епископом станет. Но теперь из него никогда не получится того, что он замышлял, и пусть радуется, если сможет всю жизнь быть обыкновенным монахом и в трапезной сидеть в самом дальнем конце стола.

Я хотя и не виноват в этом, по сути не виноват, но был одной из причин, и совесть моя не может быть спокойна, даже если я и не хотел таких последствий.

Если бы знал, что произойдёт, я легко мог бы предотвратить беду, но ведь в прошлое не вернёшься и дела не изменишь, иначе бы Гени и сейчас ходил на двух ногах, а Полубородый жил бы с необгорелым лицом. И у Хубертуса всё могло быть иначе, если бы я никому не рассказал о моём разговоре с приором или хотя бы не сказал, где он состоялся. Чего мне стоило в рассказе немного соврать. Я мог бы сказать, например, что приор вручил мне свёрток в конюшне. Или что он вызвал меня для этого на колокольню. Никто бы не стал перепроверять, потому что место не имело значения. Интересно было только то, что там произошло; что заместитель князя-аббата поручил подопечному аббата бросить свиньям на съедение новорождённое дитя. А где это поручение было дано, неважно. Это всё равно что Чёртова Аннели рассказывала бы повторно историю, которую я уже слышал от неё прошлой зимой, и в этой истории человека раньше звали Регулюс, а теперь он Мартин. Или разъярённый чёрт тогда кусал себя за хвост, а теперь вырвал себе рог. Большинство людей не замечают такие детали; мало у кого такая хорошая память, как у меня. И никому бы не повредило, если бы я рассказал мою историю немножко не так, как она была.

Но неисповедимы пути Господни, как уже не раз говорил господин капеллан. Только в данном случае это были, может быть, пути сатаны.

Я уже думал было, что Штоффель про меня забыл и что я могу незаметно улизнуть и отправиться домой. Но случилось иначе. После того как он выместил свой гнев, отомстил основательно, как основательно выполняет в кузнице каждый заказ, он примкнул к тем немногим, кто думал не только о разграблении. Собственно, люди совершили это нападение из-за межевого спора и теперь пытались найти документы, которыми монастырь мог подтвердить свои претензии. Они хотели взять эти документы и сжечь. Среди этих людей был человек из Моршаха, не знаю его имени, грамотный мужчина. Любое написанное, какое им на пути попадалось, они несли ему на прочтение, не идёт ли в пергаменте речь о дарении или уделе. Он сказал, что искомых документов, может быть, вообще не существует, либо монастырские хорошо их припрятали. Тут Штоффелю вспомнилось, что я рассказывал о моём разговоре с приором: что там был стеллаж, полный пергаментов, и ему втемяшилось непременно найти то потаённое помещение. Поскольку я не говорил ему, где оно находится, – и не потому, что держал это в тайне или хотел защитить Хубертуса, я же не пророк, а просто потому, что он меня об этом не спрашивал. Штоффель тут же послал двоих человек на розыски, и хотя они меня не знали, но он им дал описание.