Укс покрутил головой, удивляясь собственной сегодняшней безмозглости, и полез обратно в епископское окно.

Пленник успел отползти почти к дверям.

— А поговорить? — пробурчал Укс, хватая епископа за связанные ноги.

Волочить пленника по качественному паркету одно удовольствие — в этом отношении дворцы и апартаменты всегда предпочтительнее лесной почвы или гор. Собственно, и постель нынче подвернулась лучшая в этой сюжетной линии. Опыт есть опыт, умеем выбирать.

Укс сел на стул, оставив пленника лежать на полу. Наверняка епископ в пытках и допросах намного лучше разбирался, но привык выступать в ином качестве, а ведь смена ролей иной раз отлично воздействует.

— Вопросов у меня немного, могу и без них обойтись, — предупредил гость, срезая тряпку, закрывающую пасть хозяину. — Если начинаешь орать, просто нож между зубов вобью. Это понятно?

Епископ был, естественно, не очень-то глуп — смотрел на убедительный, видавший виды клинок чужестранной формы, лихорадочно искал убедительные слова.

Да так это все было… второстепенно. Просто имело смысл скоротать время до колокола с относительной пользой. Ну, в общем, поговорили…

Укс вытер клинок о скатерть. Умер епископ легко, поскольку проявил похвальную догадливость, разговорчивость, да и лгал в меру. Омерзительный человек, но неглупый, да. И обувь неплохая.

Ухватив за босые пятки, Укс отволок хозяина в спальню, отбуксировал туда же тело молодого монаха, разложил живописнее, разбросал оружие. Понятно, рана от наконечника тичона характерна, позже разберутся «что и как» было, тут мясники опытные. Родят какую-нибудь легенду большой назидательности. Но это позже, а пока импровизация свою роль отыграет, запутает.

Проверив собственную готовность, Укс подошел к дверям. Всё вроде бы было нормально, хотя к рясе так до конца не привык, да и пистолет уж очень массивный. Для чего их вообще такие делают и в разные сюжеты насильно суют?

Пора было призвать Логоса и еще раз подумать — все ли готово? Укс так и сделал, но получилось не очень: он-то стоял, прислонившись к стене и пытался думать, а дурень-Логос слонялся по покоям, норовя заглянуть в спальню и непременно поглазеть на постель. Не потому что покойники с нее расползлись, а по своим собственным мечтательным и изумленным соображениям. Нет, ну не дурень ли?

Ударил вечерний колокол. Укс покачал головой, еще раз проверил под сутаной свой небольшой багаж, попытался отряхнуть остатки вездесущего подушечного пуха, прислушался и отпер дверь…

Коридор был длинен и темен, лишь в обоих концах виднелись фигуры стражников. Всё верно: под дверью торчать незачем, покойный епископ не любил, когда подслушивают. Но нынче ночь вообще нетактичная, она трагического нервного жанра.

Укс от души распахнул дверь, чтоб бахнула о стену, и заорал:

— Убили! Епископа убили! Насмерть убили!

Орать надлежало громко, с надлежащей ошеломительностью. С этим получилось — от вопля аж огоньки на неярких настенных светильниках запрыгали-закачались…

… побежали одновременно с обеих сторон. С топотом, без криков, но с мрачным утробным мычанием. Зато Укс надрывался вовсю:

— Епископ убит! Заговор! Мятеж греховный! Убили!

Громче всего орет «украли!» именно вор — об этом все знают. Но «мятеж!» — это же совсем иное дело. Там иная традиция. Понятно, не безоговорочная, не абсолютная, но в первый момент даже опытные дознаватели невольно на нее ориентируются. Все же настоящий заговор, да еще с убийством главы ордена — событие редкое, можно сказать, торжественное и историческое. Посему фигура, панически размахивающая рукавами, истерически орущая, воспринимается как вестник события, а не главный виновник. Потом его, конечно, скрутят, поволокут в специально отведенное помещение для допроса и выяснения исторических деталей, но прежде необходимо убедиться, что мятеж истинный, серьезной летописной греховности, а не мелкая случайная несуразность…

Укс, голося, прижался к стене, пропустил самых резвых — суровые крепкие братья тяжелым галопом влетели в распахнутую дверь покоев. Момент был тонким, не потому что сейчас все подряд с обнаженными клинками в руках, готовые резать и колоть, а потому что тяжелый пистолет так и норовил выскочить из рукава рясы. Права была Светлоледя, «огнестрел нужно всерьез нарабатывать, или по возможности воздерживаться от его использования, опираясь на классические средства вооружения».

В покоях наступила закономерная тишина — стража смотрела на раскинувшиеся на кровати тела, недостойно голые и облепленные пухом, хотя и рядом с оружием. Опытные братья лихорадочно соображали, как трагедию лучше истолковать, как объявлять безутешному населению Сан-Гуаноса о часе невыносимой скорби, и кто за неверную трактовку первым окажется в пыточной. Обычно при мятежах и заговорах на дыбе и в «девичьей щели» абсолютно все свидетели и оказываются. Такое уж явление эти заговоры: историческое, знаменитое, но неоднозначное.

Укс успел отдалиться и взять дистанцию, дав «самый малый назад» шагов на десять, как в покоях рявкнули:

— Кто первым обнаружил?! Всех задержать!

— Всем стоять!

Часть братии, столпившаяся у дверей, немедля обернулась к замолчавшему «вестнику беды».

— Казните, святые братья, но я молчать не мог! — покаянно признался Укс и ударил локтем под дых стоявшего рядом монаха — тот уже потянул лапы хватать и скручивать…

И Светлоледя права, и Лоуд права — огнестрел есть зло демоновское, достойное всемерного осуждения…