— Крохотное лукавство, — толстяк изобразил рукой нечто неопределенное. — В нашем деле без этого не обойтись. Это было временное понижение в чине. Теперь мне возвращено прежнее звание. Я опять генерал-майор.

— Господи… — Михаэль был повержен. — Я хотел сказать, сэр…

— Это уже слишком! — завопил Харрисон. Он даже не заметил, как Джакомо снова наполнил его стакан. — У меня кружится голова! Если кто-то сейчас скажет, что я Адольф Гитлер, то серьезно над этим задумаюсь! — он взглянул на толстяка, помотал головой, будто отгонял наваждение, и залпом выпил вино. — Господа, перед вами человек, который изо всех сил пытается обрести под ногами почву. На чем же я остановился? Ах да! Спрашивал вас, Петер, когда вы пришли к выводу, что можете открыться?

— Когда вы сказали… Точнее, когда Лоррейн сказала о вашей Дженни.

— Да, — повторил Харрисон, — Дженни. Лоррейн. Понимаю. — Было заметно, что он по-прежнему ничего не может понять. — Черт возьми, но какое отношение ко всему этому имеет Дженни? ,

— В прямом смысле — никакого.

— Ах, Дженни… Лоррейн… Вопрос, который задал мне капитан Черны.

— Какой вопрос, Джеймс? — ровным голосом спросила Лоррейн.

— Он спросил, знаю ли я Джанкарло Тремино. Ну, Карлоса. Разумеется, я ответил, что очень хорошо знаю его, — Харрисон посмотрел на дно своего стакана. — Возможно, не следовало отвечать. Ведь меня же никто не пытал…

— Это не ваш промах, Джеймс, — сказала Лоррейн. — Откуда вы могли знать, что перед вами партизаны? Кроме того, от этих слов никто не пострадал.

— Почему ты считаешь, что никто не пострадал, Лоррейн? — с горечью спросила Зарина. — Действительно, это не промах капитана Харрисона. И не капитан Черны задал ему этот вопрос. Его устами говорил майор Петерсен. Разве ты не поняла? Он всегда добивается того, чего хочет. Мы по-прежнему пленники, капитан Черны?

— Помилуй Бог, конечно, нет! Чувствуйте себя как дома. Во всяком случае, меня вы можете об этом не спрашивать. Здесь всем заведует майор.

— Или вы, Джордже? — Зарина слабо улыбнулась. — Простите. Я еще не привыкла к вашему генеральскому званию.

— Спасибо за откровенность. Я тоже. Признаюсь, мне больше нравится, когда вы называете меня по имени, — толстяк улыбнулся и шутливо погрозил ей пальцем. — И не смейте вступать в спор со старшим по званию! Вне стен моего офиса, расположенного в пастушьей хижине под Бихачем, за все отвечает Петер. Я только указываю главное направление, а потом уступаю ему дорогу.

— Могу я поговорить с вами, майор? В коридоре.

— Звучит грозно, — отхлебнув из стакана, сказал Петерсен, — и очень зловеще, — пропустив Зарину вперед, от плотно прикрыл за собой дверь. — Итак?

— Не знаю, с чего начать, — поколебавшись, произнесла девушка. — Я думаю…

— Если не знаете, с чего начать и все еще находитесь на стадии размышлений, зачем же было тратить время, да еще выходить из комнаты, как в дурной мелодраме?

— Это не глупость, не мелодрама. И вам не удастся довести меня до бешенства. Самодовольный, язвительный, высокомерный, беспощадный к чужим ошибкам и слабостям одновременно, знаю, вы способны быть очень чутким и добрым человеком. Вы — непостижимы. Джекил и Хайд [14] . Доктор Джекил меня восхищает, я им любуюсь. Вы умны, хитроумны, отважны, и, что важнее всего, заботливы и внимательны к людям. Еще там, в лагере четников, я поняла, что вы не можете быть заодно с ними… Петерсен улыбнулся.

— Я не дам вам шанса снова перечислять мои недостатки. И не стану оценивать вашу проницательность, раз уже все прояснилось.

— Вы не правы, — спокойно сказала Зарина. — Прошлой ночью Метрович говорил про ахиллесову пяту партизан, о трех тысячах раненых. В любой цивилизованной войне, если такие бывают, раненых оставляют противнику, и тот помещает их в госпиталь. Однако эта война варварская. Если бы четникам и их союзникам удалось задуманное, раненых партизан уничтожили бы. Вы не смогли бы принять участие в бойне.

— У меня есть свои принципы. Но вы пригласили меня сюда не для того, чтобы сообщить это.

— А вот сейчас в вас заговорил мистер Хайд. О, я не хочу читать вам нотацию, но этот господин вызывает у меня отвращение! Его слова и поступки расстраивают меня, причиняют боль. Внешне мистер Хайд, как две капли воды, похож на доктора Джекила, но душа у него холодна, будто кусок льда. Ему безразличны чужие страдания.

— О, дорогая. Как выразился бы Джимми, каюсь, каюсь.

— Стремясь достичь цели, вы становитесь — и бываете! — равнодушным к человеческим чувствам, почти жестоким.

— Намекаете на Лоррейн?

— Да, на Лоррейн.

— Так-так. Я считал аксиомой, что две красивые девушки должны автоматически недолюбливать друг друга.

Зарина схватила Петерсена за руки.

— Вы уходите от ответа.

— Я должен сказать об этом Алексу.

— О чем? — осторожно сказала Зарина.

— Алекс полагает, что вы и Лоррейя относитесь друг к другу с неприязнью.

— Скажите Алексу, что он дурак. Лоррейн — славная девушка. А вы довели ее до слез.

Петерсен кивнул.