Как же странно и глупо, что никто не учит человека уходить. Разумеется, учит религия, но лишь тех, кто живет в этой специфической системе координат и верит в сказки про рай, ад, Страшный Суд и прочее. А как быть тем, кто в сказки не верит? Нас на свете большинство.

И тут меня как ударило.

Я веду дневник, в который записываю события, мысли и чувства. Внешние события меня интересовать перестали, но все мои мысли и чувства обращены на то, что со мною происходит. Я — писатель. Моя функция — осмыслять и регистрировать жизнь, находя самые правильные слова. Сейчас я осмысляю и регистрирую процесс умирания. Так почему не сделать из этого еще одну книгу? Пусть небольшую, но не менее важную, чем «Карантин». Та — только для Тины. Эта будет для многих, кому предстоит пройти тем же фарватером. Им мои «вехи» пригодятся.

У Суворова был трактат «Наука побеждать», а у меня будет «Наука умирать». И тоже побеждать — страх, отчаяние, боль. Когда я почувствую, что всё понял, во всём разобрался, что я окончательно готов, я удалю из дневника лишнее и личное, касающееся моих конкретных обстоятельств, мало кому интересных, а общее, универсальное соберу в текст, который будет храниться в спецхране и выдаваться под расписку терминальным больным. Я шучу — вот как у меня поднялось настроение.

Я буду писать параллельно две книги! В энциклопедии напечатают: «Последние недели жизни стали самым плодотворным этапом творчества Р.».

Стоп. А если я ошибаюсь и такая книга кем-то уже написана?

Позвонить Мерабу. Он эрудит, он читал всё на свете. Нет, если я начну задавать подобные вопросы, он может догадаться, он умный. Лучше не звонить, а встретиться по какому-нибудь практическому делу и как бы случайно завести разговор на тему предсмертных сочинений.

С другой стороны, чего ты так расстроился, ревнивец? Если кто-то уже поднимался по этой лестнице и оставил описание маршрута, воспользуйся чужим опытом и скажи спасибо.

1 марта

Пришло время для следующей «вехи».

По порядку.

Всё это время увлеченно изучал книги по списку — те, что не читал раньше. Много таких, которые в прежней жизни показались бы мне интересными или даже значительными. Сейчас — нет. Всё это предсмертные повествования о прожитой жизни. Воспоминания, в лучшем случае их осмысление. Никто не пишет о том, как будет уходить. Конечно, у многих, в особенности авторов старинных, это объясняется верой и религиозным воспитанием — они знают или считают, что знают, как следует умирать. Покаяться, причаститься — и уйти в мир иной, где тебя встретит Бог и сообщит, что будет дальше. Но и люди пострелигиозного сознания тоже поразительно безразличны к последней главе своего существования.

В общем, никто мне не помог. Я, пожалуй, рад. Это работа, которую я должен проделать сам.

Единственная польза — набрел на название. Должно же произведение, даже такое, как-то называться.

Сначала я решил, что позаимствую заглавие у Шатобриана. Его «Memoires d’outre-tombe» в разных изданиях переводится как «Записки из гробницы» или «Замогильные записки». Да и стиль обаятельный — серьезный и в то же время легкий. Начинаются записки так: «Поскольку мне не дано заранее знать час моей кончины, поскольку в мои лета каждый дарованный человеку день есть милость, или, вернее, кара, мне необходимо объясниться. 4 сентября мне исполнится семьдесят восемь лет: пришла пора покинуть этот мир, который покидает меня и с которым я расстаюсь без сожаления».

Но есть разница. Ему не дано знать кончины (и он проживет еще три года), а мне дано, и у меня не годы — недели. Кроме того он стар, а старый человек уходит из жизни много легче — даже если не склонен к философствованию. В теле иссякает биоэнергия, оно воспринимает смерть как нечто естественное. Ну а в-третьих, я пишу не из гробницы и не «с той стороны». Я еще здесь. Меня занимает путь из «здесь» до кладбища. Как пройти его так, чтоб эта лестница вела не вниз, а вверх?

Поэтому, пожалуй, я позаимствую название из текста другого мемуариста — Владимира Мономаха, оставившего перед смертью поучение своим детям. По жанру это всё то же «подведение итогов» плюс наставления этического, благочестивого и государственного свойства, но меня пленило выражение, использованное в первом абзаце. Князь пишет: «С?дя на санех, помыслих в души своей», то есть «уже сидя на санях, задумался я о душе своей». В сноске объясняется, что покойников тогда тянули в церковь на санях, в любое время года, это было частью погребального обряда.

Я тоже пишу «с?дя на санех», меня потряхивает озноб, и за окном всё бело от снега. Пожалуй, так и назову: «На санях».

11 марта

Главное за минувшие десять дней — кроме того, что моя оставшаяся коротенькая жизнь усохла процентов на пятнадцать — это поразительное открытие, сделанное «на санях». Выше я писал, что на небольшом отрезке, который мне осталось пройти, не ожидается приятностей — только испытания. И очень сильно ошибся.

Первый раз я это — нет, еще не понял, а лишь почувствовал — когда утром гулял по скверу под противным моросящим дождем и почему-то был ему рад. Тогда я объяснил себе это тем, что у меня по утрам теперь не бывает температуры и я, в общем, неплохо себя чувствую, так что моя радость сугубо физического свойства.

Но нет. Я ловлю себя на том, что, как это ни странно, бoльшую часть времени пребываю в каком-то полублаженном состоянии, совершенно мне не свойственном. Если не тревожусь о Т., если не озабочен какими-то необходимыми (и неизбежно мрачными) делами, то совсем ни о чем не думаю. Смотрю на небо, или на деревья, или на слежавшийся весенний снег, и мне хорошо. Просто хорошо, и всё.

Мне никогда не давалось (и за это я вечно на себя злился) жить настоящим мгновением. Я никогда не умел быть «здесь и сейчас» и всегда, всегда тревожился о будущем, пытался заранее подстелить соломы. Мысленно я постоянно пребывал или в будущем, или в прошлом. Это мешало мне радоваться простым, ясным вещам. И вот впервые я вообще не думаю о будущем, а прошлое мне стало неинтересно.