Прав оказался Гассан-бей, предупредив, что Софыдж вот-вот вернется в окрестности Адлера. Без понятия, чем он занимался у медовеевцев. Наверное, снова хвалился, какой он весь из себя знаменитый абрек. Рассказывал лихим горцам в кунацкой, экий из него вышел бесстрашный и неукротимый, как все абадзины, воин! Наверное, поэтому, мгновенно меня узнав, он спрыгнул с коня и водой попытался от нас уйти на другой берег. Туда, где к воде примыкали густые кусты, образуя границу каньона, а по его склону ниспадал красивейший водопад.

Я среагировал молниеносно. Выхватил заряженный револьвер из седельной кобуры и выстрелил в камень на пути этого труса. Брызнули скальные осколки. Выстрел заглушил на мгновение шум весенней Мздимты.

— Бешеный урум! — закричал Софыдж, размахивая руками, чтобы удержать равновесие.

Куда там! Шлепнулся в воду, подняв тучу брызг.

Я спрыгнул с коня на каменистую осыпь под крики узденя Берзега. Провернул барабан револьвера. Софыдж все понял. Покорно зашлепал ко мне, осыпая нас ругательствами и угрозами. Мой спутник-убых что-то грозно ему крикнул, упомянув имя Гассан-бея. Абадзин заткнулся. Выбрался на сухое место.

— Урум! Я заплачу виру!

Я молча приблизился. Вытащил ножик.

— Только не глаз! — завопил Софыдж.

— Сядь!

Я указал ему на камень. Он замотал головой.

— Сядь! Кровь возьму — жизнь оставлю!

Софыдж заплакал. Слезы стекали по его щекам редким водопадом. Он вглядывался в меня, переводя взгляд с револьвера на ножик. Потом на мое лицо и снова на револьвер. Решился, в конце концов, и уселся на камень.

Я быстро взмахнул ножиком и прочертил полосу от края рта к уху предателя. К чести Софыджа, он не завопил, как Лука. Не схватился за щеку. Лишь ненавидяще смотрел на меня, не отрываясь.

— Вынимай газыри и сыпь заряды в воду! — приказал я.

Он подчинился.

— Теперь ружье!

Мне совсем не улыбалось получить выстрел в спину. Ни секунды не сомневался, что он на такое способен. Пистолета на поясе у него не было. За кинжал хвататься у него решимости не хватит! Без ружья — вернее, без патронов — он был мне не страшен. Конечно, пройдет время, и он захочет отомстить. Плевать! Как говорил Торнау, на Кавказе все — фаталисты! А жить все время оглядываясь? Из-за этой мрази? Три раза тьфу на него! Зелим-бей я или погулять вышел?!

Он вытащил свой мушкет из мехового чехла и очистил зарядную полку. Из седельной сумки достал тряпицу и прижал к щеке, чтобы остановить кровь.

Убых снова что-то грозно крикнул. Я понял, что он приказал Софыджу столкнуть своего коня в воду, чтобы освободить нам дорогу. Абадзин подчинился.

— Захочешь отомстить, всегда пожалуйста! Буду ждать приглашения на бурку! — спокойно сказал я, глядя ему в глаза.

Он что-то пробормотал себе под нос. Жалкий и растерявший весь свой напускной апломб, он был смешон. Я рассмеялся ему в лицо. Стерпел и это. Сдулся великий абрек, хвалившийся перед всем аулом на пути в Карачай своими подвигами!

— Едем! — позвал я убыха.

Он взглянул на меня с уважением. Наверное, был бы у черкесов в заводе такой знак, показал бы мне большой палец. Но он лишь цокнул языком и тронул коня.

Я вскочил на своего и, не оглядываясь, поехал следом. Софыдж стоял по колено в воде. Отвел взгляд, когда я проехал мимо. Уверен, он выдумывал в этот момент сотни казней на мою голову.

Мы отдалились не более чем на сотню метров, как нам навстречу показалась группа всадников. Медовеевцы! Я сразу узнал Маршания и помахал ему рукой. Он ответил, не выдав своего удивления.

За спиной раздался выстрел и вскрик. Я развернулся в седле.

Все также стоя в реке по колено, Софыдж зажимал окровавленное плечо рукой. Приклад его ружья торчал из воды. Из кустов напротив выглядывал какой-то человек в драных лохмотьях. Я узнал его. Еще один старый знакомый! Верная тень капитана Абделя, безъязыкий Бахадур!

Вот так встреча на берегу Мздимты!

Я спрыгнул с очередного «Боливара» и кинулся назад. На ходу бросил алжирцу «Жди!» и занялся Софыджем. Принялся хлестать плеткой, жалея об одном. Слишком легкая. Без свинцовой пули на кончике. Лишь лопаточка, которой нормально не приголубишь.

Сбил ему папаху с головы, что считалось страшным оскорблением для горцев.[3] Охаживал его по плечам, вбивая в реку. Софыдж от каждого удара крякал. Одной рукой зажимал рану на плече, из которой торчал гвоздь. Другой — заслонял лицо от ударов плеткой.

— Маршаний! Все не так! — крикнул я подбегавшим горцам.

Они, протиснувшись между нашими лошадьми, уже спешили к месту схватки. Их намерения были не понятны. Посему, отвлекшись от экзекуции, я снова закричал:

— Я в своем праве! Немой меня спас!