Анжелину душили слезы. Ее мать так часто распевала эту старинную рождественскую песню, вернувшись с мессы и готовя ужин… Анжелина высунулась в окно и позвала одного из мальчиков.

— Подождите! Я сейчас дам вам монетку! — крикнула она.

Ребятишки остановились, не прекращая петь. Молодая женщина приподняла матрас, под которым лежал кожаный кошелек. Его Гильем дал ей накануне своего отъезда. Взволнованная до слез, она дотронулась до него.

— Если ты окажешься в тяжелом положении, то сможешь безбедно прожить несколько месяцев, — сказал Гильем серьезным тоном.

Анжелина сначала отказывалась, но возлюбленный настоял на своем. Теперь она была счастлива, что у нее есть деньги. Ведь она может платить кормилице! Анжелина схватила серебряный франк. «Он принесет мне удачу!» — подумала она, бросая монету в окно.

— Спасибо, мадемуазель Анжелина! — закричал мальчик, подобравший монету. — Счастливого вам Рождества!

— И вам счастливого Рождества! — смеясь, ответила молодая женщина.

Немного успокоившись, Анжелина сняла зеленую бархатную блузку и надела серую, обшитую черными кружевами. Но, словно бросая вызов, не стала заплетать свои роскошные волосы в косы. Волосы были ее самым богатым украшением, и она знала это.

«Мама, моя дорогая мама, если ты меня слышишь, попроси ангелов послать мне в этот вечер Гильема. Умоляю тебя, дорогая мамочка!»

В тот момент, когда Анжелина мысленно читала эту молитву, в дверь постучал Огюстен. Он был в черном воскресном костюме и белой рубашке. На голове была фетровая шляпа.

— Ты такой красивый, папа, — сказала Анжелина.

— Чушь! — оборвал дочь Огюстен. — Скажи, уж не хочешь ли ты присутствовать на мессе без чепца?

Анжелина лукаво улыбнулась и показала отцу фиолетовый шелковый платок с золотистой каймой, настоящее сокровище, которое ей подарила мадемуазель Жерсанда на прошлый Новый год.

— Прошу тебя, папа, — жалобно сказала Анжелина. — Не ругай меня! Я покрою голову этим чудесным платком, он так подходит к моим глазам.

Сапожник чуть не выругался, но сдержался: дочь много работала и редко о чем-либо просила.

— Хорошо! — проворчал он. — Узнаю подарок твоей подружки, этой старой гугенотки. Она совсем не думает о твоей репутации, задаривая подобными безделушками! Нам надо торопиться.

Они заперли собаку в конюшню и вышли на улицу. Отец и дочь кутались в накидки, поскольку дул холодный северный ветер. На обледенелых мостовых лежал тонкий слой снега.

— Держись за меня, дочь моя. Не хватало еще сломать ногу в самом начале зимы.

— Вот уж этого не надо ни тебе ни мне! — откликнулась Анжелина.

С огромными предосторожностями они дошли до аркады колокольни, стоявшей около средневековой крепостной стены. Теперь им предстояло спуститься по крутой улице Нобль.

— О! В добрый час! — воскликнула Анжелина. — Мэр приказал разбросать солому и стружку. Теперь мы не поскользнемся.

— Хм-м! Все равно надо быть осторожными.

Они благополучно добрались до площади с фонтаном, где уже собралось большинство жителей Сен-Лизье. В тусклом свете, исходившем от двух газовых рожков, было трудно рассмотреть лица. Анжелина вглядывалась в мужчин, которые по росту напоминали ей Гильема.

— И все болтают, трещат без умолку, — ворчал отец. — Можно подумать, что здесь собрались не христиане, пришедшие приветствовать рождение нашего Господа Иисуса Христа, а торговцы на ночную ярмарку.

— Папа, сегодня люди счастливы, не надо судить их строго. Посмотри: хозяин таверны зажег свечи на своей террасе. Как мило!

— Да, этому-то расходы не страшны! — вздохнул сапожник, явно пребывавший в мрачном настроении.

По площади проехала коляска, которую везла белая лошадь. К окну дверцы припало насмешливо улыбающееся напудренное лицо. Анжелина узнала мадемуазель Жерсанду и помахала ей рукой. «Моя дорогая подруга едет в храм Сен-Жирона, — подумала она. — Протестанты ведь тоже справляют Рождество!»

Строгий перезвон колоколов, волнами разлившийся в морозном воздухе, заставил всех броситься к паперти собора. Анжелина, не отпуская руки отца, следила за движением толпы. Ее сердце бешено стучало, поскольку приближался долгожданный момент: каждый год семья Лесаж садилась слева от нефа, на резные скамьи, отведенные для знатных прихожан.

«Боже мой! Если Гильем здесь, я увижу его!» — ликовала Анжелина, привставая на цыпочки.

— Да что ты дергаешься! — удивился отец. — Давай садись и не заставляй меня дважды делать тебе замечание. Твой цыганский платок и так привлекает внимание.

Обиженная Анжелина вполголоса ответила:

— Ну и что? Не все же цыгане бандиты! Отец, ты веришь слухам. Тебе стоило бы быть более милосердным.

— Помолчи! — резко оборвал дочь Огюстен.

Анжелина замолчала. Она села на стул и, надувшись, принялась рассматривать свод церкви, что любила делать с раннего детства. Купол и стены собора были полностью расписаны. Картины причудливо изменялись в свете многочисленных свечей, зажженных для рождественской мессы. Художники прошлых столетий не оставили без росписи и колонны. На розово-желтом фоне можно было видеть пышные цветы и листья, кресты и ленты.