Он насмешливо улыбается.

Я знаю его уже несколько лет, и ни разу он не показал мне себя с такой стороны.

Жестокая сторона.

— Je suis beaucoup de choses mon ennemi mais aujourd'hui je suis votre sauveur.55 — Он говорит на идеальном французском, и единственные слова, которые мне удается понять, — это «враг» и «спаситель».

Эти два слова никогда не должны употребляться в одном предложении.

Только не от такого человека, как он.

Как такой человек, как Дион, может быть одновременно и врагом, и спасителем? Что-то подсказывает мне, что я никогда не захочу этого узнать. Но поскольку у меня есть дурная привычка совать нос в чужие дела, да еще и притягивать к себе опасность, я тыкаю французского медведя.

Я спрашиваю еще.

— Почему ты их убил? — Я оглядываюсь на мужчин, лежащих мертвыми на полу и пачкающих белый ковер своей кровью. — Они защищали меня.

— Нет, они держали тебя внутри. — Он достает из кобуры свой пистолет и идет впереди меня. — И, к сожалению, они стали сопутствующим ущербом.

— Как я? — Он продал меня Лукану. Он продал и мою маму, и я этого не забыла. Единственная причина, по которой я готова доверять ему сейчас, — это то, что я знаю, что Лукан доверяет ему.

В какой-то степени, конечно.

Он останавливается на полушаге, но не смотрит мне в глаза.

Дион ворчит и продолжает свой путь к выходу из дома.

Особняк выглядит точно так же, как и коридор наверху.

Кровавый, с павшими мужчинами и служанками.

Я задыхаюсь.

Лейла.

Половина ее лица исчезла, а мертвые глаза уставились в потолок.

— Это действительно было необходимо? — Кричу я в спину Диону.

— Какую часть сопутствующего ущерба ты не понимаешь? — Огрызается он. — А теперь, блядь, иди быстрее, у нас мало времени.

Боже, Андреа, ожесточи свое чертово сердце, потому что только так ты сможешь пережить этот ужасный день.

Дион садится в дорогой черный Jaguar со стороны водителя, и я следую за ним внутрь. Не теряя времени, он заводит двигатель и уносится к чертям собачьим.

— Ты сказал, что время на исходе. — Я пристегиваю ремень безопасности и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Все ли в порядке с моей семьей, и не смейте щадить мои чувства. Я хочу знать все.

Дион бросает на меня быстрый взгляд, а затем снова обращает свое внимание на оживленные улицы Детройта. Он ведет машину как опытный гонщик, игнорируя все красные сигналы.

— Как пожелаешь. — Он смотрит на меня краем глаза, время от времени поглядывая на дорогу. — Я установил маячок на шавку, которую твой брат подарил твоему сыну, и так мне удалось найти склад, где их держат.

— Ты все это время знал, где он, и ни хрена не сказал? — Кричу я.

— Успокой свои сладкие сиськи. — Предупреждает он. — Мы не можем тратить время на театральные постановки.

Он прав.

Мы должны спешить.

Я должна помочь ему.

— Тебе нужно кое-что сделать. — Он смотрит на меня, и этот взгляд пугает меня.

— Что именно?

— Я взломал камеры наблюдения, и там нет записей за определенный промежуток времени. — Говорит Дион, возвращаясь взглядом к дороге.

— Что это вообще значит?

— Пропали записи. — Он повторяет, как будто я тупая.

— Я поняла это. — Отвечаю я. — А что случилось после того, как камеры снова заработали как надо?

— Пропала Фэллон Джеймс. — Он говорит, и у меня замирает сердце.

Фэллон.

Я сделала это с тобой.

Это все моя вина.

— А мой сын? — Я боюсь спросить, но все равно спрашиваю. Если мой сын достаточно храбр, чтобы пережить это, то и я смогу.

Дион молчит и даже не признает меня.

— Скажи мне! — Отчаянно кричу я.

— Он был жив.

Мне стало легче дышать.

И тут что-то из сказанного им задевает меня.

— Ты что-то говорил о маячке в ошейнике Люси? — Спрашиваю я, надеясь, что его слова не означают того, что я думаю. — Собака.

Я не хочу, чтобы это было правдой.

Все это время на щенке Романа было установлено устройство слежения, и Лукан не предпринял никаких действий раньше?

Этого не может быть.

Он не может быть таким жестоким.