Я забочусь об этом человеке.

— Когда у тебя день рождения? — Я спрашиваю ни с того ни с сего, потому что хочу спасти то, что осталось от этого вечера.

Мы с Луканом закончили трапезу и теперь делим Тирамису. Он откусывает кусочек вкуснейшего лакомства и облизывает губы, а затем неловко смеется. Как странно, что человек, такой могущественный и опасный, в глубине души так добр.

— Из всего, о чем ты могла бы спросить, ты хочешь узнать именно это?

Да.

— Восьмое мая.

Месяц цветов.

— Какой твой любимый цвет?

Он ухмыляется и делает глоток вина.

— Кроваво-красный.

— Как кровь, которую ты проливаешь? — Пошутила я.

Черт, я действительно не знаю, когда нужно заткнуться.

Он удивленно кивает головой с коварной ухмылкой.

— Как цвет твоих губ. — Он наклоняется ближе и нежно прикасается большим пальцем к моей нижней губе. — Даже без красной помады твои губы естественного красного цвета, а не розового, как у большинства людей.

Ха.

Он всегда замечает мелочи во мне.

— Могу я спросить тебя кое, о чем? — Говорит Лукан.

— Да, давай.

— У тебя есть ген? — В его голосе звучит грусть и беспокойство.

Семейная болезнь Альцгеймера.

У моей мамы был мутировавший ген, в свою очередь у каждого из нас, детей, есть пятидесятипроцентный шанс унаследовать его.

Я делаю глоток вина и собираюсь с мыслями.

— Нет. — Каждый раз, произнося это вслух, я испытываю непреодолимое чувство облегчения и благодарности, но, с другой стороны, чувствую себя виноватой. Я знаю, что мне не грозит эта жестокая болезнь, но я понятия не имею, есть ли она у близнецов.

Лукан выдохнул.

— Мне очень жаль. — Он шепчет так тихо, что я едва слышу его.

— За что?

— За жестокость. За то, что использовал ситуацию с твоей мамой в своих интересах и причинил тебе боль.

Теперь я выдыхаю воздух, который задерживала в течение пяти лет, даже не осознавая этого.

— Почему ты так долго? — Спрашиваю я.

— Время было неподходящее.

Что-то подсказывает мне, что он говорит не о том, чтобы попросить прощения.

Он говорит о нас.

АНДРЕА

РАЗГОВОРЫ

«Я хочу тебя всю». — Лукан

Уютный ресторан теперь гудит от людей. Люди ужинали и разговаривали между собой. Мы с Луканом доели общий десерт и теперь просто наслаждаемся музыкой и светской беседой.

Этот момент времени кажется… другим.

В углу, где мы сидим, стоит огромный черный рояль.

— Знаешь, это редкость. — говорю я Лукану, как только официант удаляется с пустыми тарелками.

Во время ужина его телефон несколько раз срабатывал. Он проигнорировал все звонки и даже выключил его и засунул в пиджак.

Он продолжает показывать мне, что действительно хочет быть в этот момент со мной.

— О чем ты? — Он снимает пиджак и вешает его позади себя на сиденье.

До этого момента я никогда не считала руки сексуальными.

До него.

Его руки грубые и мозолистые, как я полагаю, от его внеклассных занятий. Татуировки на его руках только делают его внешность хорошего мальчика иллюзией, фасадом, но они работают на него. Так… чертовски… сильно.

Он прочищает горло и качает головой, хрустя костяшками пальцев.

Выпендрежник.

— Тот, кто делает то, что делаешь ты, также известен как святой, любит искусство и играет на фортепиано.

— Что я могу сказать? Я человек со многими талантами.

— И с большим эго.

Мы оба смеемся, и это кажется правильным.

Все в этой ночи кажется… настоящим.

Я снова смотрю на пианино и вспоминаю ту ночь. Ночь, когда мое тело ожило так, как не удавалось никому, кроме него, и при этом я не пропустила ни одной ноты в песне, которую он играл для меня.

— Ты помнишь свои ощущения?

Черт.

Я возвращаю свой взгляд на него. В его улыбке есть озорство, а в глазах — свет, который заставляет меня поверить, что этот человек намного больше, чем то, что он предлагает этому миру. Он наклоняется и касается моего обнаженного плеча, слегка отодвигая бретельку моего серебристого платья.

Что за дразнилка.

О, мы оба можем играть в эту игру. Я поднимаю ногу под столом настолько, что трусь о его бедро, и тут же вижу, как это на него действует.