Умываясь, я думала о своем затруднительном положении и о том, что, как я знала, мне нужно было сделать. Я пришла к выводу, что мне нужно перестать сидеть сложа руки и хоть раз в жизни действительно что-то сделать. Я слишком долго лениво стояла позади сенатора, как послушная маленькая сучка, всегда опасаясь за собственную безопасность. Я была эгоисткой, и чем дольше оставалась здесь, тем яснее это становилось. Я подумала о Трикс и о жертвах, на которые она пошла во имя того, во что верила. Она потеряла семью, друзей и свою репутацию, потому что верила во что-то всем сердцем. Наверное, я могла бы еще немного походить на свою кузину. Эти мужчины имели полное право не доверять мне. Я ведь не была ребенком.

Прочистив горло, чтобы нарушить неловкое молчание, я не потрудилась обернуться и сказала:

— Эти волчата… — Позади меня стояла тишина. Я знала, что он все еще там, просто наблюдает за мной, поэтому продолжила: — Они действительно умерли из-за меня?

Снова тишина, и я подумала, что он, возможно, предпочтет проигнорировать вопрос. Вероятно, так мне и надо. Я думала об этих волках. Прошлой ночью я видела их во сне — оборотней, которые иногда приходили послушать, как говорит мой отец. Я видела их там и всегда удивлялась, почему они потрудились выслушать человека, который их ненавидел. Я начинала понимать логику. Хорошо знать своего врага, изучать его. Возможно, именно в этом люди ошибались. Люди думали, что они во всех отношениях превосходят животных. Вот и все, чем были для них дарклинги.

— Да, — внезапно сказал Фауст. Мои плечи напряглись, а вода стала холодной. Я пока не могла повернуться к нему лицом. — Это то, что ты хотела услышать?

Горечь прокатилась по мне от его снисходительного тона. Резко повернув голову, я встретилась с ним взглядом, хмурясь. Он прислонился к раковине, скрестив на груди покрытые татуировками руки. Я скользнула по нему взглядом, понимая, что понятия не имела, что он весь в чернилах. Каждый раз, когда я видела его, он был одет либо в костюм, либо в толстовку с длинными рукавами. Чернила ему шли. Вообще-то, им всем шли.

— Как? — Просто спросила я.

На его квадратной челюсти дрогнул мускул.

— Они были казнены на ступенях мэрии после того, как мы обнародовали видеозапись твоего заключения. — В его тоне не было ни капли раскаяния, но когда я резко втянула воздух, то могла бы поклясться, что увидела в нем намек на печаль. Все исчезло в мгновение ока. — Это то, чем занимаются твои люди, Сиренити. Вот как они действуют. Они называют нас животными, но сами как настоящие дикари.

— Ты говоришь это так, как будто я сама нажала на курок, — процедила я сквозь зубы, выключая воду. В комнате было приятно тепло, и густой пар мешал разглядеть Фауста.

— А разве нет? — спросил он, выпрямляясь и расправляя широкие плечи. — Тебя это устраивало, пока ты не узнала, что ты одна из монстров. Почему сейчас все так изменилось? — Опустив руки, он сделал шаг вперед. — Ты думаешь, что ты одна из нас, но ты никогда не поймешь, каково это — подвергаться преследованиям за то, что ты существуешь, когда за тобой охотятся на улицах и казнят без правосудия. Ты никогда этого не получишь, потому что почти тридцать лет ты наблюдала и молчала, пока страдали другие люди. По крайней мере, твой брат заплатил за это.

Мое тело напряглось, кровь застыла холоднее льда.

— Ты не имеешь права говорить о моем брате. — Мой голос прозвучал низко и угрожающе. Мой голос был не совсем на меня похож. С моего тела и волос капала вода, я подошла ближе, чувствуя, как удлиняются мои ногти и зубы, когда гнев закипел внутри меня. — Говори обо мне, что хочешь, но оставь мертвых в покое. — Его хмурый взгляд не дрогнул, но на этот раз в его глазах промелькнуло что-то… что-то похожее на сожаление, но я не могла сказать наверняка.

— Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования, маленькая дампирша, — усмехнулся Фауст, глядя на меня, как на грязь. Как будто я была не более чем одной из людей, которых он так сильно ненавидел.

— Ты думаешь, я не страдала? — Спросила я, склонив голову набок и подходя ближе. Я смутно уловила звук шагов по коридору, а затем, когда дверь открылась, в ванную ворвался порыв холодного воздуха. Тем не менее, мой взгляд оставался прикованным к Фаусту, даже когда я почувствовала, что Меррик и Атлас входят в комнату.

— Нет. — Это единственное слово прозвучало как щелчок в напряженной тишине.

Я почти улыбнулась, когда сказала:

— Может, я и не знаю, каково это, когда на тебя охотятся, но никогда не говори мне, что я не знаю страданий. — Теперь я смотрела ему прямо в лицо, зная, что остальные настороженно наблюдают. Фауст не шевельнул ни единым мускулом. — Тебя когда-нибудь били так сильно, что кости выступали из кожи, Фауст? Маленькие сломанные белые осколки, торчащие из окровавленных обрубков, которым требуются недели, чтобы отрасти заново? Тебе выбивали зубы, и кровь стекала по дорогому полу твоего собственного дома, в то время как твои телохранители отводили глаза, или им приходилось стоять там, пока твой отец заставлял твою собственную мать хлестать тебя до крови, пока ты больше не мог видеть или слышать? — Я наблюдала, как он сглотнул, все еще хмуро глядя на меня сверху вниз, но я еще не закончила. Я чувствовала, как горячие слезы катятся по моему лицу, и знала, что они пунцовые, покрывая мои бледные щеки.