А вот личность самого Пирогова вызывала у него самый живой интерес. И хотя он никогда с ним не сталкивался, но многочисленные рассказы о легендарном докторе обрастали самыми разными, порой фантастическими, подробностями и велись в русском обществе еще со времен Кавказкой войны. И где в них был вымысел, а где правда, отличить было невозможно.

Все знали о неприятии методов Пирогова православной церковью. Святые отцы были категорически против какого-либо вмешательства в человеческий организм даже после смерти, а хирург Пирогов настаивал на вскрытии умерших и тщательном изучении наиболее важных органов. Понятно, зрелище не из приятных, и все, кто при этом присутствовали, рассказывали о том в самых мрачных тонах и красках.

Не вызывал оптимизма у родственников и способ сохранения трупов в леднике, после чего близкие отказывались их забирать, опасаясь, как бы они после того не ожили, о чем тоже ходили самые невероятные слухи.

А еще усыпление раненых газами эфира, после чего они совершенно не чувствовали боли, и вовсе походило на колдовство, сопряженное с переселением душ. Потому не зря не только рядовые, но и высшие военные чины буквально цепенели от ужаса, увидев входящего в палату хирурга. Правда, потом, после излечения, все они буквально в ножки кланялись Николаю Ивановичу за то, что он спас им жизнь.

Так или иначе, слава о Пирогове разнеслась не только по всей России, но знали о нем и в европейских странах, считали его выдающимся хирургом. Вот именно к нему и советовали Дмитрию обратиться столичные врачи, не надеющиеся на собственные выводы насчет его недомогания, так похожего на первую стадию болезни, называемой туберкулезом.

Госпиталь, где оперировал Пирогов, он нашел без особого труда и, чуть помявшись у входа, решительно вошел внутрь. Там на него никто не обратил внимания, словно он с некоторых пор стал не видимым для занятых своими неотложными делами врачей, санитаров и медсестер, облаченных в белые одеяния, похожие на монашеские. Он нерешительно обратился к одной из них, но она или не поняла или не расслышала его вопрос о том, где можно найти доктора Пирогова. То же самое произошло и с другой сестрицей и с третьей, которая хотя бы очаровательно улыбнулась и на ходу что-то пробормотала. Тогда он пошел по темному коридору, попытавшись найти доктора самостоятельно. Но едва Дмитрий открыл первую попавшуюся ему дверь, как в нос ударил неприятный запах чего-то гнилостного, заплесневелого, а внутри он увидел лежащие прямо на полу окровавленные человеческие конечности мертвенно-серого цвета.

Дмитрий инстинктивно отшатнулся, торопливо закрыл дверь и кинулся к выходу. По дороге он наткнулся на санитаров, заносивших носилки с очередным раненым в матросской форме. Пострадавший в бою громко стонал, приложив обе руки к груди, прикрывая ладонями рваную рану, из которой сочилась кровь.

Выскочив на улицу, он тяжело вдохнул свежий воздух, пытаясь избежать подступающую тошноту и, не разбирая дороги, пошел обратно, пообещав себе в следующий раз дождаться, когда к нему выйдет сам Пирогов, чтоб вновь не попасть в неловкое положение. Так повторилось еще два раза, когда он уходил ни с чем: то Пирогов отдыхал, то проводил сложную операцию и должен был освободиться еще нескоро. Наконец ему повезло. В очередное свое посещение он встретил на крыльце госпиталя молодого врача в забрызганном каплями крови халате, который блаженно курил, щурясь на солнце. Тот с любопытством глянул на Менделеева и, увидев, что он никак не решится войти внутрь, поинтересовался, не ищет ли тот кого из родственников или сослуживцев. Дмитрий отрицательно затряс головой, а потом робко промолвил:

— Хотел было встретиться с Николаем Ивановичем, но как-то все не выходит. То занят, то отдыхает. К слову сказать, жуткая у вас работа — людей резать,

Молодой человек громко засмеялся и ответил:

— Эх, темнота и необразованность! Да если бы не мы с Николаем Ивановичем, глядишь, половина из тех, кто поранены в бою были, прямиком на тот свет отправились бы.

— Вы уж скажете, — не поверил Дмитрий, — половина, хм. А не резать никак нельзя? Случайно в одну комнату заглянул, а там человеческие руки и ноги лежат, вами отрезанные. Жуть! Как они без них жить станут? Я бы точно не смог…

— Так ведь живут и нам спасибо говорят. А оставить все как есть нельзя. Раны воспалятся, гнить начнут — и всё, конец. Помрет человек. Я вам случай расскажу, он, правда, не у нас был, а в самом Севастополе, на четвертой батарее. Там ядром одному офицеру голову оторвало, а тело целехонько. И что вы думаете? Солдатики его раз, на носилки, и голову тоже подобрали. Несут в палату к Николаю Ивановичу, он тогда там прямо во время боя оперировал. Приносят. Ставят. Он глянул и спрашивает:

— Зачем вы мне его без головы принесли?

А те ему:

— Так голову следом несут. Может, получится обратно пришить? — И он опять захохотал, от чего Менделееву стало совсем не по себе. — Вот без головы точно жить не получится, а без руки или ноги — ничего, можно приспособиться.

Потом он спохватился, выбросил погасшую папиросу и предложил:

— Если вам Николай Иванович крайне нужен, могу похлопотать. Я чуть раньше него вышел, а вскорости и он освободится. Скажу, мол, ждут его. Как представить? Откуда будете?

— Из Петербурга, — не задумываюсь ответил Дмитрий, — специально к нему приехал.

Молодой врач уважительно посмотрел на него и проронил:

— Ну, коль из самого Петербурга, знать, хорошо припекло. Ждите в коридоре…

— Вопрос жизни и смерти, — подтвердил Дмитрий.

И точно. Пирогов скоро вышел из операционной и обратился к одиноко стоящему у окна Менделееву.

— Вы, что ли, сударь, из столицы пожаловали?

Тот покорно кивнул, не зная, с чего начать. А Пирогов тем временем проницательно оглядывал его, словно ощупывал невидимыми щупальцами, ища причину, что привела к нему молодого человека.