Ночной бой дело само по себе сложное. В особенности если тебя этому никогда не учили. Впрочем, после прибытия в Севастополь, Щербачев только такими делами и занимался. Вот кто бы из оставшихся в Петербурге друзей мог подумать, что их доброму приятелю Жоржи доведется участвовать в морском сражении и даже поджечь удачным выстрелом вражеский корабль? А вскоре после этого вместе с казаками красться в сумерках, практически в виду неприятеля, чтобы пускать в его лагерь ракеты…

«Интересно, как меня наградят?» — против воли мелькнуло в его тщательно завитой голове. — «За бой у Евпатории причитается никак не менее Владимира с мечами, ну или на худой конец Анненский темляк. А за нынешнее… хорошо бы орден святого Георгия!» Ну, а что? Великий князь Константин славится своей щедростью к отличившимся подчиненным, и кажется, благоволит ему. Во всяком случае, запомнил, а это само по себе дорогого стоит…

Мысли о предстоящих наградах согревали сердце. Особенно приятно было представлять, как он вернется в столицу и придет с визитом в дом сенатора Мороза. Теперь-то почтенный Даниил Матвеевич, не станет подтрунивать над простым поручиком, а примет его как героя войны. А потом в гостиную войдет прелестная Кати и…

— Вот хорошее место, ваше благородие! — безжалостно вырвал его из объятий грёз шепот фейерверкера Шадрина.

— Что? — не без труда вернулся в реальность молодой человек.

— Я говорю, вот хорошее место для станков. Ровное и от чужих глаз укрытое!

— Да, пожалуй, — согласился он, осматриваясь.

— Так что, ставим?

— Давай!

Установка примитивных треног не заняла много времени. Прицеливание, если так можно назвать манипуляции в быстро надвигающихся сумерках с квадрантом, тоже.

— Правее берите, вашбродь, — снова подал голос Шадрин и, видя непонимание в глазах офицера добавил. — Ветерок с моря!

— Порассуждай мне! — сердито оборвал он подчиненного, но прицел все же поправил.

Следовало поторапливаться, ибо скоро совсем стемнеет, отчего наводить и без того не отличавшиеся точностью ракеты станет просто невозможно. Хитрый и до ужаса бесцеремонный казачий полковник Тацына, объясняя ему замысел предстоящей операции, сказал просто.

— Тебе, мил человек, и попадать никуда не надо! Ты главное ракеты пускай, чтобы им всем в ночи повылазило. Коли получится — хорошо, нет — тоже ничего страшного. Просто спать не дашь, бисовым детям, и то ладно. А если лошадей перепугаешь, так и вовсе прекрасно!

— А почему лошадей? — не сразу сообразил Щербачев.

— Да потому, — со вздохом принялся объяснять очевидные для всех кроме молодого офицера вещи казак, — что мало их. Тех же что есть, по большей части у татар взяли. А крымцы своих коней к выстрелам не приучают, так что, если хорошо напугаешь, они им весь лагерь копытами затопчут. Вишь загон, какой хлипкий!

Что же, нельзя не признать, что в резон в словах полковника имелся. Тем не менее, поручик тешил себя надеждой, что ему удастся нанести союзникам и более существенный урон. Ведь если по отдельно стоящей цели без пристрелки не попасть, то по раскинувшемуся на несколько квадратных верст военному лагерю не промажешь. Главное отстрелять как можно больше ракет, а там на кого бог пошлет. Возможно, ему опять повезет, и пущенная верной рукой ракета угодит в склад боеприпасов или убьёт вражеского военачальника, после чего деморализованный противник поспешит покинуть русскую землю, а он станет «Спасителем Отечества»!

Пока Щербачев предавался мечтам, Тацына тоже не сидел без дела. Не претендуя на роль нового Минина или Пожарского, полковник собирался дать французам, почему-то именно их бравый казак не любил больше всего, самое настоящее сражение по всем правилам воинского искусства. Рассуждал он при этом просто.

Попав под ракетный обстрел, подданные Наполеона III долго терпеть не станут и непременно захотят наказать наглецов. Конницы у них нет, стало быть, атакуют пешими. Но равнение в темноте держать не так просто, да дальность выстрела без возможности прицелиться не будет иметь особого значения. Зато маневренность и умение казаков орудовать пиками и шашками может оказаться весьма кстати. А приданные ему по приказу великого князя две конные батареи давали предстоящей авантюре неплохие шансы на успех!

Стоило стемнеть, как несущееся вскачь время будто остановилось. Секунды совершенно не желали складываться в минуты, а те тянулись, как если бы завязли в патоке. Щербачев уже почти потерял всякое терпение, когда внезапно появившийся из темноты посыльный казак, прошептал ему.

— Их высокоблагородие приказал начинать!

Это означало, что все участники предстоящего боя заняли свои места и ждут от него сигнала. В горле сразу же пересохло, руки и ноги налились свинцовой тяжестью, а в голове стало пусто, как перед экзаменами.

«Боже, что со мной, я же не первый раз в деле!» — взмолился про себя поручик, после чего его немного отпустило. После этого не отличавшийся до этого особой набожностью офицер истово перекрестился и, уже не таясь, громко и, как ему показалось, вполне командным голосом закричал, прикрыв глаза:

— Первый и второй станок! Пали!

— Ну, чисто прокукарекал! — блеснув в темноте белозубой улыбкой, хмыкнул казак, но его никто не расслышал.

Сначала зашипели как стадо гремучих змей пороховые запалы, а потом с четырехгранных направляющих жолобов сорвались ракеты, осветив на минуту все вокруг. Пока замершие солдаты с восторгом наблюдали, за устроенный ими же фейерверк, Щербачев не переставал молиться, чтобы прицел оказался верным. В принципе, так и получилось. Несмотря на то, что один из посланных им снарядов в последний момент изменил траекторию и без особого вреда для противника упал в воду, взбаламутив спокойную до того гладь лимана, вторая разорвалась над палатками, насмерть перепугав ее обитателей.