— Мне запрещено использовать войска для строительства укреплений, поскольку это ведет к их крайнему утомлению и заболеваниям. Не говоря уж о том, что лопат тоже нет!

— Ну да, вдруг война, а мы устали! Все же лучше проливать пот вместо крови. Так что редуты необходимы и это не обсуждается! Что же до инструмента… пиши, подполковник, а то ненароком забудешь — при выселении местных жителей конфисковать у них все лопаты, мотыги и топоры, а также все, что возможно использовать в строительстве укреплений.

Ехавший рядом с брезгливым видом поляк снова поморщился, но возражать не посмел и принялся выводить в своей записной книжке очередные каракули.

— Залесский, у тебя зубы болят? — не выдержал я.

— Нет, — удивленно ответил тот. — А что?

Не могу сказать почему, но напыщенный шляхтич мне сразу не понравился. Теперь же, вдобавок ко всему выяснилась его полная некомпетентность. И как он только ухитрился закончить академию? Хотя… может он и не дурак вовсе, а как раз напротив. Просто играет на другой стороне!

— Да так, ничего. Ты продолжай Эдуард Иванович.

— Еще было бы хорошо устроить две или даже три батареи тяжелых морских пушек. По одной в центре и на флангах. Левая в случае надобности могла бы прикрыть и от вражеского флота.

— Артиллерии у нас, кажется, довольно, — больше из чувства противоречия возразил светлейший.

— Не скажи, князь. Пушек никогда много не бывает, — покачал я головой, припомнив сражение при Бомарзунде. — Лучше скажи, какое самое распространенное полевое орудие у французов?

— Э… — растерялся Меншиков.

Залесский, судя по всему, тоже не знал. Зато Тотлебен ответил сразу.

— 12-фунтовая пушка-гаубица «системы Вали». Недавно приняты на вооружение и новейшие, образца 1853 года «Наполеоны».

— Благодарю, Эдуард Иванович. А что у нас?

— В пешей артиллерии 6-фунтовое орудие образца 1838 года.

— Ну кто бы мог подумать! Стало быть, даже при равном количестве стволов, мы будем, безусловно, проигрывать в весе и дальности залпа. И насколько я помню показания пленных, только у французов таких орудий семьдесят. А ведь есть еще и англичане, не говоря уж о турках…

Пока мы обсуждали предстоящее сражение и необходимые меры, на противоположном берегу появился гусар в светло-синем мундире Ингерманладского полка. Завидев нас, он на рысях перебрался через речку, после чего подскакал ближе и отрапортовал:

— Срочное донесение для его императорского высочества!

— Я передам, — протянул было руку оказавшийся ближе всех к нему Залесский.

— Приказано лично в руки! — отчеканил ингерманландец.

— Как фамилия? — спросил я.

— Первого эскадрона гусар Дорошенко!

— Молодец! А теперь давай сюда письмо.

Судя по почерку на конверте, послание было от оставшегося в Севастополе Юшкова. Значит, случилось нечто важное. Быстро распечатав, углубился в чтение. «Бригада Лихачева прибыла в Крым и высадилась у местечка Ак-Монай… скоро прибудет в Севастополь…» Отличная новость, черт возьми!

Получив столь радостное известие, первым моим побуждением было поделиться им с окружающими, но взглянув сначала на, внимательно наблюдавшими за мной Меншиковым с Залесским, я отчего-то передумал.

— Ничего важного, господа, — с деланным равнодушием пояснил им, после чего спрятал послание за пазуху.

Не уверен, что поверили, но проверить в любом случае не смогут. А мне лишний козырь в рукаве не помешает.

— Раз так, — пожал плечами князь, — полагаю на сегодня достаточно. Время уже много, так что приглашаю всех отобедать. Надеюсь, ваше императорское высочество мне не откажет?

— Разумеется, нет. Моряки подобные предложения не отклоняют. К тому же, нам с тобой нужно обсудить еще одно дело.

— Слушаю, вас.

— Сегодня же напиши от моего имени приказ генералу Хомутову [1] в Феодосию направить срочно все его войска, включая Московский, Бутырский полки, Черноморские казачьи пешие батальоны и два из трех донских конных со всей имеющейся артиллерией сюда, на Альму.

[1]Генерал от кавалерии Хомутов, наказной атаман Всевеликого войска Донского в данное время начальствовал над всеми гарнизонами Восточного Крыма.