— Да я, собственно, почти закончил. Далее у нас западная часть Херсонесской возвышенности. Значительно более обширная, но при этом меньше изрезанная. Равно как и находящая между Карантинной и Сарандинакиной балками равнина, именуемая местными жителями отчего-то не иначе, как «Куликово поле». Прорваться туда противник, безусловно, может, но вот закрепиться ему будет весьма затруднительно. Так что, скорее всего, позиции противника пройдут несколько западнее и будут опираться на Рудольфову гору.

— И какова же высота этой, прости за тавтологию, высоты?

— Сорок три сажени.

— Так может, есть смысл занять и ее?

— Боюсь, что нет. Скаты там пологие, а построить полноценные форты вряд ли успеем.

— Ну да и бог с ней. И без того хватает удобных мест для обороны.

— А войск?

— Когда подойдут все полки 10-й и 11-й дивизий у нас будет сто два батальона и это не считая флотских. — Я качнул головой в сторону Лихачева, подразумевая, что и Аландскую бригаду, и морские батальоны черноморцев в этот список включены не были. — Должно хватить. К тому же, если мы вынесем линию фронта вперед, то одним этим лишим противника возможности занять удобные позиции для защиты уже от наших атак.

— Остается один вопрос, кто первым доберется к Севастополю — союзники или дивизии Соймонова и Павлова? — заметил молчавший до сих пор Кишинский.

— А вот для этого у нас есть конница с пешими черноморцами. Что примолк Тацына? Тревожить неприятеля — твоя работа!

— Так я разве против? — развел руками казак. — Только вот…

— Что?

— С четырьмя полками против целой армии много не навоюешь!

— Это верно.

— Но ведь есть еще гусары, драгуны, а скоро еще и дивизия Корфа скоро подойдет, — пожал плечами Тимофеев.

И сразу возникнет вопрос единоначалия, тут же сообразил я. Ей богу, была бы моя воля, тут же сделал Тацыну генералом и доверил ему все наличные кавалерийские части! Халецкого, Бутовича и всех остальных «ясновельможных превосходительств» выгнал из армии поганой метлой! Но он и без того вне очереди только что полковником стал… Нужно как-то повысить ему статус, но как?

— Нет ничего проще, Константин Николаевич, — усмехнулся Липранди. — Сделайте вашего протеже походным атаманом всех казачьих частей.

Я что последние слова вслух сказал?

— Отличная мысль, Павел Петрович. Так мы и поступим.

— И еще я бы предложил выселить обывателей и разорить местность в Балаклаве и в этой как ее?

— Камышовой бухте.

— Именно. Пусть союзники не найдут там ничего кроме выжженной земли.

— Скифская война? — высоко поднял брови Васильчиков.

— А почему же нет, Николенька? — засмеялся я, после чего продекламировал.

— Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами! [1]

— Чудные вирши! — удивился старый приятель. — Сам написал?

— Ну что ты, просто слышал где-то и запомнил. Кстати, сколько времени?

— Да уж половина третьего пополудни.

— Господи боже, это мы тут уже почти четыре часа заседаем? А я думаю, отчего так есть хочется. Господа, не угодно ли отобедать?

— С удовольствием, ваше императорское высочество! — едва ли не хором ответили генералы, явно только этого и ждавшие.

Блин, они что сюда, жрать пришли?

[1] Скифы. Александр Блок.

Оповестив весь мир о блистательной победе над «белыми варварами» — так все чаще называли русских европейские газеты, союзники, сами того не подозревая, занялись выяснением двух извечных русских вопросов — «Кто виноват»? и «Что делать»?

Проще всего было с первым. Генерал Канробер, посылая секретную реляцию императору, в которой не без колебаний решился озвучить подлинные потери своих войск, прямо написал, что вынужден был вступить в бой в одиночку, поскольку подлые островитяне совершенно не торопились выходить из лагеря, и именно этим обусловлен понесенный французами урон.

Лорд Раглан, в свою очередь, в приватном письме герцогу Ньюкаслу — совсем недавно ставшему военным министром, также нелестно отозвался о своих союзниках, приведших к практически полному уничтожению Легкой бригады, посетовав при этом на безвременную кончину маршала Сент-Арно, бывшего, по его словам, «истинным джентльменом».

И лишь Сулейман-паша, сообщая султану Абдул-Меджиду о перипетиях сражения написал, что если одни неверные пустили кровь другим, значит на то была воля Аллаха!

А вот второй вопрос вызвал уже некоторые затруднения. Чтобы там не строчили в своих фельетонах газетные щелкопёры, союзники в очередной раз убедились, что легкой прогулки у них не получится, тем более после прибытия в Крым «Черного Принца».