Папа пожал плечами.

— О'Мэлли - хорошие люди. Шеймус О'Мэлли очень полезен для бизнеса. Надеюсь, ты не стал затевать с ними ссору из-за своей сестры.

Оба мужчины курили трубки и наблюдали за мной.

— Но она плакала, па! Они ее очень расстроили, и Куинн порвала платье, – горячо запротестовал я. Мое лицо покраснело, а в груди что-то сжалось. Я знал, что из-за этого у меня будут неприятности.

— Маленькие девочки могут плакать из-за порванного платья или прически, но взрослого парня это не должно волновать, – рявкнул на меня отец.

— Она плакала, – повторил я.

— Он упрямый, – заметил дядя Сэм.

— Упрямый и мягкий одновременно - проигрышное сочетание. – Отец вздохнул. Его взгляд опустился на мою руку, и он замер.

Я сделал шаг назад, когда он встал.

— Что это у тебя там, мальчик?

— Они заставили Куинн плакать… поэтому я заставил плакать их, – сказал я ему вызывающе.

Дело было сделано, и ложь здесь не прокатила бы. Все в нашем районе знали друг о друге всё. Скрывать было бессмысленно.

— Дай мне посмотреть, – тихо приказал отец.

Я знал этот тон. Он обещал хорошую, жесткую взбучку.

Я сделал еще один шаг назад, оглядываясь по сторонам, прикидывая варианты спасения от предстоящей порки.

— Если убежишь, то сделаешь только хуже, – весело заметил дядя Сэм: мой детский ужас лишь забавлял его.

Я посмотрел папе в глаза, поднял руку и бросил в него длинные, отрезанные косички девчонок О'Мэлли. Они пролетели по воздуху, одна темно-рыжая, другая светлая, и попали ему прямо в грудь.

Затем я развернулся и бросился наутек.

— Вот, садись сюда. – Мама постучала по стенке медной сидячей ванны на кухне. Она поставила ее перед камином и наполнила теплой водой с овсом. — Это поможет тебе.

Я неловко стоял рядом с ней. Я уже был подростком, и принимать ванну перед мамой казалось странным.

— Оставь рубашку, если хочешь, а я потом принесу тебе сухую. – Она цокнула на меня, когда я замешкался.

Быстро согласившись, я погрузился в теплую ванну, и длинная льняная рубашка сразу же промокла насквозь. Порезы на моей заднице горели от соприкосновения с водой.

— Как ты себя чувствуешь? – спросила она, опустившись в кресло по другую сторону камина и возвращаясь к вязанию.

— Жжет, но уже лучше, – пробормотал я и откинул голову на бортик.

Мама покачала головой, глядя на меня.

— О чем ты думал, Брэн? Вот так взять и отрезать волосы маленьким девочкам.

— Они расстроили Куинн. Они постоянно издеваются над ней, говорят, что она избалованная и что ее семья - преступники. Кто-то должен был преподать им урок.

— Но это не должен был быть ты. Ты же знаешь, что твой отец…

— Не любит меня так же сильно, как Киллиана и Куинн, – закончил я за нее.

Она нахмурилась и отложила вязанье.

— Ох, Брэн, с чего ты это взял? Конечно, он любит тебя также. Просто у него забавный способ показывать это. Такие мужчины, как твой отец и его отец до него... они сложные в том смысле, который ты не можешь понять. Их сердца окружены слишком высокими стенами, и они никогда не заглядывали за них, поэтому им тяжело проявлять чувства.

— Папа любит Куинн.

— Она девочка, это другое, – быстро сказала мама.

— Он любит Киллиана.

Мама вздохнула.

— Потому что у Киллиана уже есть эта стена. Он родился с ней. Киллиан не заставляет его испытывать столько эмоций. Они похожи, Киллиан и твой отец. Очень похожи.

— Каждый раз, когда я пытаюсь вести себя как папа, я все порчу, и он злится. Все, что я делаю, его не устраивает. Я никогда не бываю достаточно хорош для него.

— Тогда перестань пытаться. Просто будь собой. В мире нет никого, кто мог бы быть тобой, кроме тебя самого.

Я снова погрузился в воду, согнув колени, чтобы забраться поглубже. Мама вернулась к вязанию.

Тогда перестань пытаться. Я пытался всю свою жизнь. Что будет, если я перестану? Перестану пытаться, перестану переживать обо всем?

На кухне царила тишина, лишь изредка слышался звон таймера и потрескивание коры в камине. А еще лязг вязальных спиц и мамино мурлыканье.

Она тихо напевала неразборчивые слова. Песня была знакомой, хотя я не слышал ее уже очень давно.