Пять месяцев он плевался, ругался и дрался. Пять месяцев он с трудом поднимал себя с земли, несмотря на все насилие и жестокость, которые Рико на него обрушивал, а потом однажды у него просто не осталось сил. Бороться не имело смысла. Рико был Морияма, а он был Моро. Чем скорее он поймет свое место в мире, тем легче ему будет. Боль не прекратится, но осознание того, что он ее заслужил, облегчит ее перенесение. Он смирился, у него не было выбора.

Он был зол на Эбби за то, что она намекнула, что он никогда не пытался бороться, и еще больше на Лисов за то, что они держали себя в руках, когда он сломался. Они не выступали против Рико, за исключением двоих из них, и оба, Натаниэль и Кевин, ушли.

трус, ничтожество, предатель, продажная шлюха

– Идите на хуй, - тихо сказал Жан, затем громче: - Идите на хуй.

– Пожалуйста, поговори с Бетси.

– Верните мне мою коробку, - сказал Жан.
– Она не ваша, чтобы ее брать.

Эбби встала и вышла, не сказав больше ни слова. Жан подождал, пока не услышал ее отдаленный шепот в коридоре, прежде чем подняться на ноги. Он осторожно обошел комнату и подошел к шкафу. Он без труда дотянулся до полки, хотя вес коробки отдавил его грудь. Жан положил коробку на матрас, вздохнул, чтобы справиться с болью в легких, и снова устроился рядом с подушкой.

Поскольку Эбби собирала его тетради последними, они лежали на самом верху. У Жана скрутило живот, когда он снова вытащил свои тетради по экономике. Подумав, что, возможно, ему просто не повезло с первой, которую он открыл, он пролистал следующие несколько тетрадей. Вид жирно выделяющихся чернил говорил о том, что все они были в полном беспорядке, и он затаил дыхание, словно мог еще немного сдержать бурлящий желудок.

Он нисколько не удивился, когда полчаса спустя к нему заглянула психолог Лисов. По пути она закрыла дверь спальни и удобно устроилась рядом с ним. Жан позволил ее спокойному голосу проникать в одно ухо и вылетать из другого, пока медленно просматривал первую тетрадь. Она была достаточно близко, чтобы заметить жирные надписи, нацарапанные на каждой странице, но он не смотрел, пытается ли она прочитать через его плечо.

– Поговоришь со мной?
– спросила она, наконец.

– Сначала я откушу себе язык, - сказал он.
– Мне он не нужен, чтобы играть.

– Ты не возражаешь, если я продолжу говорить?

– Не имеет значения, если я против, - сказал Жан.
– У заключенных нет никаких прав.

– Ты пациент, а не заключенный, - мягко напомнил ему Добсон.
– Но если ты предпочитаешь молчать, мы можем остаться в таком положении еще некоторое время.

Рано или поздно ей наскучит сидеть с ним, но сейчас она, казалось, была довольна тем, что смотрела вдаль и предавалась своим тихим размышлениям. Чем дольше она ждала, тем труднее было игнорировать ее. Жан неделями искал Рико и Зейна, и их длительное отсутствие повергло его в отчаяние. Какой-то пухлый психиатр не мог заменить Ворона, особенно Короля, но Жан был в таком отчаянии, что не мог не находить в этом утешения. Этого было достаточно, чтобы отвлечь его от чтения, и он, наконец, закрыл блокнот. Он ожидал, что теперь, когда он перестал ее игнорировать, она откроет рот, но она даже не взглянула на него.

– Отвезите меня на корт, - сказал он.

Он ожидал отпора, но все, что она сказала, было:

– Ты можешь дойти до моей машины?

– Я дойду, - сказал он, отодвигаясь на край кровати.

Когда он встал, его колено болело, но оно могло выдерживать его вес короткими рывками. Он заковылял вокруг кровати к двери. Добсон подняла руку в молчаливом предложении помощи, но она держала ее прижатой к боку, чтобы он не чувствовал себя обязанным воспользоваться ее помощью. Когда он проигнорировал ее, она пошла впереди него по коридору, чтобы поговорить с Эбби. Жан слышал обрывки разговора, осторожно пробираясь по коридору, и знал, что Добсон позаимствовала у Эбби ключ и комбинацию для входа на стадион.

После стольких недель, проведенных взаперти в доме Эбби, ночной воздух был настолько бодрящим, что по спине Жана пробежал холодок. Он знал, что отравляет себя, сопротивляясь Эбби каждый раз, когда она пыталась открыть окно или откинуть одеяло с занавесок. Он пытался воссоздать душные условия Гнезда, отчаянно пытаясь найти что-то знакомое, что помогло бы ему держаться, когда все остальное вышло из-под его контроля. Он не осознавал, насколько важен был Эдгар Аллан для благополучия Воронов. Апатия к своей специальности и неумолимое переутомление превратили его занятия в такую рутину, что он всегда упускал из виду возможность подышать свежим воздухом.

«Я начала с одного», - сказала Рене, и хотя Жан не мог поверить в ее искренность, он все равно постучал большим пальцем по указательному, и подумал: Прохладный вечерний ветерок. Он чувствовал себя глупо, когда делал это, но в то же время он чувствовал себя живым, каким-то образом, подкрепленным чем-то, кроме язвительности своей команды.

Они были на полпути к корту Лисья Нора, когда Добсон сказала:

– Я признаю, что спорт - не моя сильная сторона. Мне всегда больше нравились театральные постановки, мюзиклы и тому подобное. Мои познания в экси все еще немного шатки, несмотря на все эти годы в Университете Пальметто, но, насколько я понимаю, это лакросс в помещении?

– Использование притворного невежества в качестве приманки очевидно, - сказал Жан.

Добсон только спросила:

– На стенах есть вырезы для вратарских сеток или...?

– Здесь нет сеток, - сказал Жан, слишком обиженный, чтобы сдерживаться.
– В стене есть датчики, чтобы...
– Он оборвал себя, грубо пробормотав что-то по-французски. Он не хотел заводить разговор с этой надоедливой женщиной, но чем дольше он пытался игнорировать ее, тем глубже ее идиотские слова, казалось, въедались в его мозг. Наконец, он раздраженно фыркнул и пустился в самые короткие объяснения, на какие был способен. Добсон выслушала все это в послушном молчании, и Жану удалось закончить разговор, пока она парковалась у стадиона.