– Ох, – выдыхает Храмов. – То же, что и я, когда Егор…

– Да. Если тебе сложно открыться мне, родителям или другим взрослым, ты всегда можешь поговорить с ней. Я уверена, что она выслушает тебя и поддержит в трудную минуту, как ты поддержал ее. Для этого ведь и нужны друзья?

Демьян тихо хмыкает, а после паузы нервно смеется. Светлана подхватывает его смех, чувствуя, как ее собственные нервы стягивает в тугой узел.

– Спасибо, Светлана Александровна. Вы очень… помогли. А теперь я пойду. Мне нужно подумать.

– Жду тебя в школе первого сентября, – вместо прощания говорит Светлана.

Рома выходит из цветочного магазина с роскошным букетом розовых роз. Яна никогда не говорила, что любит розовый; об этом кричало все: от ее обоев в комнате до рюкзака с брелоками в виде сердечек. Даже стикеры Вконтакте она покупала исключительно розовые. Ненавязчивый аромат цветов поднимает Роме настроение. Впереди целое лето, отец любимой девушки разрешил им встречаться, и маме ни в какие командировки не надо. Одним словом, красота!

Он идет по улице с широкой улыбкой. Прохожие наверняка думают, что он спятил, но ему все равно. В кармане пиджака вибрирует смартфон. Лисов останавливается, чтобы набрать Яне сообщение, и, как только поднимает голову, замечает Демьяна около подъезда того самого дома.

– Храмов! – кличет он его. – Ты чего тут забыл? – и подходит ближе.

Тот прячет глаза и сипло отвечает:

– Да так, ничего.

– Это же тот дом… – Лисов перестает улыбаться.

– Да.

Демьян смотрит Роме в глаза. Тому становится неловко.

– Что это у тебя? – Храмов показывает на букет.

– Янке купил.

– М-м, здорово.

– А ты, я смотрю, постригся. Тебе идет.

Храмов не отвечает.

– Ладно тогда… я пошел, – Рома похлопывает одноклассника по плечу и обходит его.

– Ром…

Лисов оборачивается. В сутулых плечах Демьяна и его грустных глазах сквозит напряжение. Рома невольно сглатывает. Он уже был свидетелем чего-то подобного. Прошлым августом, когда встретил Полоскова.

– Да?..

– Что ты сказал Егору в тот день?

– Вообще-то мы почти не разговаривали, – признается Рома, повернувшись к Храмову. – Он спросил: «Чему ты все время улыбаешься?» А я сказал: «Жизни». Вот и все.

Демьян моргает, пинает камешек и горько усмехается.

– Я все это время думал, что ты сказал ему какую-нибудь гадость. Прокручивал в голове разные диалоги. А оказывается, был всего лишь пшик.

– Ну, – Рома неловко потирает шею, – он сказал еще кое-что. Сказал, что завидует мне и что хотел бы оказаться на моем месте. Я решил, что он странный, и ушел по своим делам.

– А как он тогда выглядел?

– У него на лице не было написано, что он не хочет жить, если ты об этом.

Демьян отворачивается.

– Я писал заявление на отца Егора, но мне отказали в повторном рассмотрении дела. Мол, все и так ясно, суицид доказан, – признается Храмов. – У меня руки опустились, Лисов. Неужели даже после смерти Егор не заслуживает справедливости?

– Конечно, заслуживает, – Рома подходит к Демьяну. – Знаешь что, Храмов? Я собираюсь стать участковым и обещаю тебе, что возобновлю дело Полоскова.

Демьян смотрит на него с удивленным недоверием. Рома протягивает руку. В начале года Демьян ненавидел Лисова и втайне мечтал, чтобы тот прыгнул вместо Полоскова. Это было подло и низко, но человек с раненой душой не думает о морали.

– А давай я тебе поверю, – Храмов сжимает его руку и пристально вглядывается в лицо Лисова, надеясь найти хотя бы мельчайший признак лжи. – Если не сдержишь слово, я буду первым, кто создаст петицию, чтобы тебя отстранили.

Рома добродушно смеется.

– Не бойся, не подведу.

На первом курсе я познакомилась с одногруппницей. Улыбчивая и смешливая, она собирала вокруг себя людей, и у каждого, кто с ней общался, тоже появлялись улыбки.

Эта девушка не говорила о болезни: жила каждым днем и радовалась, что стала студенткой, что у нее появились новые друзья. Она умерла после операции. Думаю, она хотела жить больше, чем каждый из нас.

Люди, которым в голову приходят мысли о самоубийстве, тоже хотят жить. Они подают сигналы, но окружающие часто не замечают этого. Будьте внимательны к дорогим вам людям. Человеку, утратившему надежду, нужен другой человек, чтобы вновь ее обрести.