Такой кайф я получаю нечасто.

В большинстве случаев, когда я пачкаю руки в крови, это происходит по работе, потому что так велел отец. Чаще всего, когда я причиняю кому-то боль, это какое-то безымянное лицо по какой-то безымянной причине. Я не задаю вопросов: мой отец не из тех, кто любит объясняться. Я усвоил этот урок на тыльной стороне его руки и каблуке его ботинка.

Теперь я просто делаю то, что мне говорят, и, как подневольная собака, ползу домой, чтобы зализать раны и заживо сгореть в адском пламени бессонницы.

Антон говорит, что я не могу заснуть из-за чувства вины. Он говорит, что мне нужно делать то, что делает он, то, что делают все лакеи моего отца.

— Ты идешь в церковь, молишься, просишь прощения. Тогда чувство вины исчезнет — чистые руки, чистый разум. Ты спишь. Начинаешь все сначала.

Я не знаю, есть ли Бог или нет, а если есть, то я не знаю, может ли он так легко нас простить. Но я не поэтому не хожу в церковь. Причина, по которой мне не нужно прощение вины, в том, что я не чувствую себя виноватым.

Я вообще ничего не чувствую.

Вот что действительно не дает мне спать по ночам. Это ничто. Зияющая черная пустота, в центре которой моя смерть, как сингулярность черной дыры, и далекий шепот мертвой старухи.

За исключением прошлой ночи. Прошлой ночью, впервые за долгое время, я что-то почувствовал.

Надежду.

Это электризующее ощущение, и от него меня тошнит, как черта, даже сегодня утром. Я не знаю, как люди так живут. Я поднимаюсь на ноги, бегу в ванную и блюю на сиденье унитаза. Прислонившись спиной к стене, я вытаскиваю из кармана сложенный листок бумаги и крепко сжимаю его в кулаке.

Оно того стоило.

Этот лист бумаги — самое дорогое, что у меня есть сейчас. Она стоила мне больше времени, денег и услуг, чем все остальное, что я когда-либо зарабатывал.

Вчера вечером, когда я отправился за ней в небольшой парк в Тверском районе, этот ублюдок в костюме в последний момент выхватил ее у меня из рук.

— Ты знаешь, сколько это стоит? — спросил меня Данил Степанович, держа сложенный клочок бумаги между двумя пальцами.

Ночь была тихой, и луна далеким белым огарком горела в небе.

— Три года, почти миллион рублей и труп, — ответил я.

Он посмотрел на меня, полный безмолвной желчи. — Твой отец не любит, когда люди лезут в его личные дела.

Я сжал кулаки. Этот ублюдок явился без охраны, потому что не может доверять даже своим людям. Он в два раза старше меня и настолько богат, что, наверное, ссучивает рубли, но это неважно. Важно то, что я могу раздавить его в кулаке, как яйцо, и наблюдать, как его слизь сочится из моих пальцев.

А я уже давно хотел раздавить его в кулаке.

— Считай это разнюхиванием моих личных дел, — говорю я ему вместо этого.

Это последний шанс, который я ему даю. Но он снова колеблется.

— Если Павел узнает, что я дал тебе эту информацию, он преподнесет мою голову на блюдечке.

— Он не узнает.

В этом мире есть два типа людей. Люди, которые заключают сделку и, выполнив свою часть, платят, как было договорено.

А есть те, кто заключает сделку, а когда ты выполняешь свою часть, пытаются вытянуть из тебя больше, потому что понимают, что ты слишком сильно хочешь получить деньги, чтобы отказаться.

Данил Степанович, близкий деловой партнер моего отца и бывший продажный мент, относился ко второму типу.

Какую бы цену он ни назвал, этого никогда не будет достаточно. Он знает, как сильно я хочу получить то, что есть у него. Он мог бы попросить у меня миллион, а когда я ему его дам, попросить миллион и один.

Но у меня не было ни миллионов, ни терпения.

Поэтому я нанес ему удар в лицо, который свалил его с ног. Я опустил колено в его большой живот и поднял его за воротник.

— Я заплатил, — сказал я ему. — Твоя очередь.

Он отдал мне бумажку, и я продолжил выбивать из него все дерьмо. Почему бы и нет, верно? Он получил по заслугам, и жажда крови рвалась во мне, как первобытный крик. Я бил его так, будто это не имело никакого значения, будто мое тело было пустым механизмом.

Через некоторое время мышцы спины и рук начали болеть, и я остановился. Я сунул бумажку в карман и ушел. Я даже не оглянулся на стонущую груду Данила Степановича.

Моя поездка на мотоцикле по Москве была похожа на пролет кометы в небе. Годы поисков, и наконец-то у меня есть преимущество. Это была победа, в которой я отчаянно нуждался.