«Что ж, получилось, с этим не поспоришь», — подумала Мартинс.

Лежащий рядом с ней на столе шлем запищал. Она еще разок отхлебнула кофе, щедро приправленный свежими сливками, и натянула шлем на голову.

— Лейтенант Мартинс, — раздался голос Марк III.

— Ну что еще? — раздраженно бросила она. «Черт, я устала». День оказался таким долгим, а после горячей ванны все тело разнежилось и даже спустя несколько часов напоминало мягкое масло.

— Пожалуйста, погрузите анализатор в предлагаемые жидкости.

На лице Мартинс не отразилось ничего; может, оно только стало чересчур уж бесстрастным, когда она отстегнула портативный анализатор и опустила его щуп в пиво.

— Алкалоиды, — выдал ровный голос компьютера, — в количестве, достаточном, чтобы вызвать потерю сознания.

— Но сам джефе...

— Невосприимчивость благодаря инъекции длительного действия, — был ответ. — Какие указания, лейтенант Мартинс?

Бетани Мартинс попыталась громко закричать и одновременно выхватить нож из притороченных за спиной ножен. Где-то щелкнул одиночный выстрел; она смутно помнила, что Дженкинс упал на спину, а на него навалилась целая толпа местных. Язык стал ватным и не слушался, чьи-то руки схватили ее. Обрегон наблюдал со стороны, опираясь рукой на стол и глядя спокойными глазами.

— Чертов сукин сын! — нечленораздельно выговорила Мартинс.— Помоги...

От сильного удара её голова откинулась назад, и шлем с нее слетел. Потом наступила темнота.

На экранах, соединенных с персональными передатчиками, была только рябь. Капитан МакНаут застыл в жестком кресле боевого отделения Марк III. Не обращая внимания на жгучую боль, он постукивал ногой по изогнутой поверхности панели.

— Соединяй же, соедини меня с кем-нибудь!

— Ни один человек из состава десанта не отвечает, капитан, — ответил танк своим совершенно неуместным голосом сладострастной кошечки.

Передатчики УНВ передавали какую-то бурную деятельность: мимо проносили солдат в американской форме, мертвых либо без сознания. Потом на машины набросили толстые брезентовые чехлы, и все пропало. На экранах персональных передатчиков тоже по-прежнему была сплошная чернота; инфракрасное и акустическое исследование показало внутренность стального контейнера, и только. Но потом кто- то взял один из шлемов.

— Приветствую, капитан, — раздался голос Мануэля Обрегона.

Его лицо заняло весь экран и уменьшилось, когда он установил шлем на какую-то поверхность, а сам привольно откинулся в кресле. Голос был невнятен, но не от алкогольного опьянения, а как будто ему было трудно ворочать языком; черные же глаза главы поселения были абсолютно бесстрастны и не выражали ровным образом ничего, как у змеи.

— Освободи моих людей, и я не убью никого из ваших, кроме тебя самого,— проскрежетал МакНаут. — Но если что-нибудь с ними сделаешь, я не оставлю и мокрого места от твоего паршивого городишки.

Обрегон развел руками:

— Ничего не поделаешь, на войне приходится блефовать. Но довольно, mi capitan [6] . В моих руках больше трети вашего оборудования и личного состава, в том числе и следующий за вами по званию. Хоть вам это и неприятно, но, повинуясь здравому смыслу, вам придется соглашаться на мои условия. Я никак не могу допустить, чтобы большой отряд вооруженных людей — которым к тому же уже случалось грабить и убивать — действовал в непосредственной близости от территории моего народа.

— Повторяю: немедленно освободи их. Ты даже не представляешь, каковы наши силы.

— Напротив,— веско произнес Обрегон своим бесцветным голосом.— У вас сорок человек, легкое вооружение и один большой танк — по-видимому, с остатками горючего. Оставьте машины и танк, возьмите только ручное оружие, и вам позволят уйти вместе с передовой группой. За каждый час вашего упорства будет умирать один из заложников. И еще, капитан: не нужно необдуманных действий. Эту долину охраняют силы, мощь которых вы и представить себе не в состоянии.

По голосу старика было ясно, что он говорит совершенно чистосердечно.

У Мартинс было такое ощущение, как будто какая-то гадина заползла ей в рот и там сдохла. Она попробовала сесть и сразу замерла, скривившись от боли, но тут же упрямо попыталась снова. Она лежала в одном ряду с другими солдатами, некоторые из них стонали и ворочались. На всех были надеты свободные белые рубашки, под которыми ничего не было. Прямоугольная комната была совершенно пуста. В одной стене были прорезаны высокие узкие окна; еще одна, короткая, была сплошь забрана решеткой, в ячейки которой едва можно было просунуть руку до локтя. Превозмогая слабость и боль, обливаясь потом, она все же выпрямилась и с трудом доползла до решетки. За ней было еще одно помещение, в котором не оказалось ничего, кроме скамьи, зарешеченного окна и обитой стальным листом двери. И еще стражника в пятнистой форме под ягуара, держащего на коленях винтовку. Он бросил на нее быстрый взгляд и снова уставился в стену, даже не шелохнувшись.

«Худо. Совсем худо, Бетани»,— подумала Мартинс. Стоны стали громче. Её солдаты были похожи на рыбу на разделочной доске, но она постаралась отогнать этот образ. Дженкинс сидел, уронив голову на руки.

— Проклятущее местное пиво, — неуклюже попытался он пошутить.

— Проверь-ка всех, Топс.

— Нет Вонга, — сообщил он через минуту.

Мартинс провела по нёбу сухим языком, вернулась к решетке и, уцепившись за прутья, попыталась потрясти ее.

— Я требую, чтобы мне дали поговорить с вашим главным, — спокойно сказала она приказным тоном. — И где рядовой Вонг?