Шрифт:
— Конечно, — вымученно улыбнулась Ульяна. — Мелецкого тоже найти следует.
А ещё придумать, как незаметно вывести пару сотен мутировавших чешуйчатых мышей, их императора и Эмфизему…
Бутылки обнаружились в сейфе.
Три.
Нет, четвертая тоже нашлась, но уже в столе. Причём на первый взгляд она ничем не отличалась от предыдущих, но дядя Женя, подняв бутылку двумя пальцами за горлышко, поцокал языком.
— Это кто ж такой умный-то? — спросил он и явно не у Данилы.
В свою очередь Данила задумчиво глядел на сейф, в котором помимо бутылок обнаружились пачки рублёвых купюр, заботливо перетянутые резиночками.
Откуда?
Наличка должна быть в кассах.
Личные? Но зачем хранить личные сбережения в рабочем сейфе?
Ещё документы какие-то. Документы Данила вытащил. Мелькнула мыслишка прибрать, но тотчас стало стыдно. Может, он и не в лучшем положении, но это ещё не повод опускаться до воровства. А вот бумаги — дело другое.
У задней стенки и телефон лежал. Старая трубка, примитивная совсем.
Данила взял её в руки, а она, будто только этого и ждала. Звонок у этой модели оказался резким и нервным. Чтоб…
— Да? — Данила ответил на вызов.
— Что там у тебя творится?
— Мыши, — он, спохватившись, что по чужому телефону разговаривать не вежливо, зажал нос, и голос прозвучал сипло.
— Какие, на хрен, мыши…
— Саблезубые. Карантин.
Дядя Женя щелчком пальцев отправил горлышко бутылки в угол и, поднеся содержимое к носу, поморщился.
— Вот… никому нельзя верить, — пробурчал он и сунул в бутылку палец. Тварь на дне вяло шелохнулась.
— Товар вынес?
— Н-не успел.
— Ты хоть понимаешь, придурок, что если его найдут…
Данила понимал, что найдут.
— … копать…
Сигнал в трубке порой пропадал, но в целом суть сказанного не сильно терялась.
— … ты, Егорка, первым в расход пойдёшь.
Стало быть, Егор Макарович, степенный и уважаемый человек связался… с кем? Или с чем? И может, тогда фантазии братца про лабораторию — не такие уж и фантазии? Может…
— Я приберусь, — пообещал Данила.
— Куда ж ты денешься, — на том конце трубки хохотнули. — И не думай, Егорка, что просто так соскочишь. Ты теперь за всю партию должен. И меня не…
Связь оборвалась.
— Дерьмо, — сказал Данила презадумчиво.
— Ещё какое, видишь, — дядя Женя сунул бутылку под нос. — Уморили животинку своею палёнкой.
— Что?
— Что-что. Умельцы хреновы. Пробочку сняли, нормальный мескаль вылили, а внутрь какой-то херни плеснули.
Твою же ж…
И тут тоже.
Чего ещё Данила о своём торговом центре не знает? Или… в том и дело, что ничего не знает?
— И главное, ладно бы просто самогонки. Так-то разница невелика. Но нет, какая-то такая отрава, что даже нежить не выдюжила, — дядя Женя перевернул бутылку и отступил, чтоб потом придавить зашевелившуюся многоножку. — А у тебя чего?
— А у меня… у меня, получается, что здесь какие-то дела велись… помимо меня.
— Эка невидаль.
— Может, и не невидаль, но теперь, если найдут что, то…
Кого сделают виноватым?
Егорушка открестится. Сделает вид, что знать ничего не знал, а если и догадывался, то помалкивал, из верности роду и в принципе не положено человеку маленькому вперед начальства думать. Деньги? Вручили, он и хранил.
Берег для дорогого директора, как собственные.
Твою же ж…
И как теперь?
— Покажи, — дядя Женя протянул руку, в которую Данила вложил пачку купюр. Их ведьмак поднёс к носу, вдохнул аромат и прикрыл глаза. — Эк… знаешь, вот… лет триста тому тебя б за такое прямиком на костёр отправили бы.
— А теперь?
— А теперь разве что на каторгу.
С одной стороны, пожалуй, стоило бы порадоваться прогрессу общегуманистической мысли, а с другой на каторгу не хотелось.
— Наркотики, да?
— Не знаю. Чего? Я тебе что, овчарка? Может, и наркотики. Но если так, то ядрёные, мертвечиною сдобренные… так, это дерьмо тут оставлять неможно. Давай.
— Что?
— Деньги давай.
Совесть, подав было голос, что брать чужое нехорошо, тотчас одумалась и замолкла. Потому как если Данила за эти деньги сесть может, то они его. А то как-то за чужие и на каторгу совсем не весело.
— Всё?
— Телефон ещё. И бумаги…
— Тоже бери. Почитаешь. Глядишь, чего умного и прочтёшь… бутылочки прихвати.