Однажды, после товарищеской выпивки, с трудом добравшись к себе, я свалился в кровать и заснул мертвым сном. Проснулся поздно, после полуночи. В горле пересохло, во рту терпкий, горячий песок, в голове легкий шум, как от отдаленного прибоя. Мучительная жажда заставила меня впервые в столь позднее время зайти в комнату Фроси, где находился водопроводный кран.

Осторожно, крадучись, чтобы не разбудить Фросю, открыл я дверь ее комнаты и уже было сделал несколько шагов к водопроводному крану, как вдруг почувствовал, будто сзади меня кто-то не то толкнул, не то беззвучно окликнул; я быстро обернулся.

На столике, около постели, горела маленькая лампочка. Фрося лежала полуприкрытая одеялом, и я впервые увидел ее белые формы. Широко раскрытые большие, зеленые глаза Фроси встретились с моими. Я не понял, но почувствовал страстный, безмолвный призыв ее потемневших глаз и радостно, без слов, пошел на их зов. Незнакомый мне холодок пробежал по спине и ногам, где-то глубоко в сердце звонко запела до сих пор молчавшая во мне струна страсти, и я, совершенно трезвый, но не понимая, что со мной делается, машинально поставил пустой графин на стол, машинально скрутил и без того слабый огонек лампочки, и тихо, с сильно бьющимся сердцем, уверенно и настойчиво, склонился над Фросей и горячими руками прикоснулся к ее холодной, чуть-чуть вздрагивавшей груди...

Это было мое первое грехопадение...

Моя комната находилась рядом с Фросиной в „низу“ полутораэтажного особняка. „Верхъ“ занимали старики-супруги, хозяева этого особняка, а „низ“, где когда-то вырастали один за другим их многочисленные сыновья и дочери, стоял пустым, но всегда готовым принять в свои стены изредка наезжавших в гости бывших питомцев. Только одна маленькая угловая комнатка, рядом с комнатой горничной, отдавалась в наем. В ней я и поселился. Само собой понятно, что после описанной ночи, Фрося стала моей любовницей. Она являлась ко мне каждый вечер, усталая и нежная, охотно болтала о себе, дурачилась, шутила и уходила от меня ранним утром, когда я еще спал и все это делалось просто, естественно, бескорыстно.

Вскоре я совсем привык к ней и знал не только ее настоящее, но и все прошлое. Дочь бедной поденщицы, закончив курс грамоты в приходском училище, Фрося была отдана матерью в няньки, а сделавшись старше, сильнее, поступила в горничные. Через три года, когда ей минуло 19 лет, она пошла на содержание. Первый „содержатель“ ей скоро надоел и она ушла от него к студенту. Студент через полгода уехал в университет. Тогда, отказавшись от дальнейших предложений, она зажила „тайной одиночкой“. Началась сытая, легкая, вольная жизнь. Имея несколько мужчин, из числа прежних знакомых, которые сами являлись к ней, она не должна была выходить на „улицу“, принимать участие в пьяных оргиях, и заводить знакомства со своими товарками по профессии. Благодаря этому ей жилось хорошо, спокойно, но очень скоро она почувствовала какую-то непонятную ей пустоту, тоску.

Привыкший-ли с малолетства к физическому труду, молодой, здоровый организм требовал своего, тосковал по работе, или подневольный разврат, необходимость отдаваться не тогда, когда самой этого хочется, а когда этого хотят другие, стал возмущать ее все больше и больше, но Фрося стала нервничать и, наконец, однажды, в припадке неудержимой злости, выгнала от себя одного за другим всех своих клиентов, выгнала грубо, цинично, нагло, так, как умеет это делать лишь иступленная проститутка. Стало еще хуже. Целыми сутками Фрося оставалась одна, без дела, наедине со своей тоской и злостью, а скоро и без денег. На „улицу“ она не хотела выходить, начала искать работы и вскоре нанялась горничной к старикам, у которых я ее и застал. Работы здесь было много, и проработавши с раннего утра до позднего вечера, Фрося ложилась спать, чувствуя приятную усталость во всем теле и спала всю ночь крепким, здоровым сном. Особенно же приятна ей была уверенность, что ее никто ночью не разбудит, и она не должна будет сонная, злая пить вино, смеяться, отдаваться, не смея обидеть отказом постоянного „хорошего гостя“, щедро оплачивающего свои визиты. Фрося повеселела. Тоска и нервность куда-то бесследно исчезли. Избавившись от обязанности принадлежать всем, она тем сильнее почувствовала желание принадлежать некоторым, по собственному выбору, и охотно шла на зов таких избранников.

— Я теперь сама себе барыня, — весело объясняла мне Фрося выгоды своего нынешнего положения.— Раньше перебирать нельзя было, а теперь: „Захочу — полюблю, захочу — разлюблю“. Кто нравится, к тому сама пойду, кто не нравится — отскочь, головы не морочь! Вот как по праздникам из дому ухожу в цирк, либо на танцевальный вечер, так такие за мной кавалеры там ухаживают, что любо-дорого посмотреть, а я кого захочу, того из них и выбираю, с кем хочу, с тем и иду!

Каждый праздничный день, с после обеда до следующего утра, она была свободна и уходила со двора. Живя со мной, Фрося продолжала пользоваться своими выходными днями, как раньше.

Первое время я не обращал внимания на ее праздничные отлучки из дому, но вскоре во мне зашевелилось ревнивое чувство собственника — самца. Когда Фрося, лежа рядом со мной, передавала мне о том, как весело и с кем она провела предыдущую ночь, я молча отворачивался от нее и страдал от ее слов с каждым разом все больше и больше.

Не раз я, сдерживая волнение, намекал ей на то, что, сойдясь со мной, ей не следовало бы искать еще случайных любовников, но говорил это так туманно, что вряд-ли она понимала меня как следует. И Фрося попрежнему каждый праздник уходила со двора, а я, привязываясь к ней все больше и больше, доходил де отчаяния, до бешенства, но сдерживался и молчал, чувствуя, что не имею права требовать от нее того, чего мне хотелось. Наоборот, я старался обмануть себя, смягчить остроту чувства, и по субботам уходил из дому раньше Фроси, а когда она приходила, я уже крепко спал, выпив лишнее в товарищеской компании. И хорошо делал, так как опыт показал мне, на сколько болезненно действовало бы на меня пребывавшие дома при уходе и приходе Фроси.

Однажды какая-то работа заставила меня быть дома в то время, когда Фрося собиралась уйти со двора.

Затаив дыхание, я прислушивался к шуршанию ее платья, к плеску воды; по звуку определял каждое ее движение, отчетливо, остро сознавал, что сейчас Фрося кончит свой туалет и уедет к кому то другому, который ей будет так же, мил, как и я, и все почему-то надеялся, что этого не случится. А когда дверь ее комнаты хлопнула и знакомые шаги стали удаляться, клубок слез подступил к горлу, я закусил до крови губы, чтобы не разрыдаться, и выбежал на улицу, мимо Фроси, не глядя на нее, боясь остановиться и заговорить с ней.