Нет, Бог здесь не причем. Сам Христос тело себе на грязной соломе среди овец взял...

И нарочно Бог это так делает, чтобы человек телом своим не дорожил, не гордился, не печалился, и не заботился о нем. Потому, как ты тело свое ни соблюдай, — все равно оно грязь и стыд помрет и его черви сожрут. И конец ему. Было, да нету-ти.

Вот и все! А потому занимайся чем хочешь, живи, как хочешь и как знаешь. Хоть всю жизнь на одном камне просиди, хоть кубарем по всему свету кружись...

Фрося встала на ноги, подняла руки и, глядя в далекую темнеющую глубину неба, с горячим экстазом, с непоколебимой верой, продолжала.

— И потому верю я в Бога, и молюсь Ему, и свою жизнь скверной не считаю. И не потерянная я! Потому что ни я Бога, ни Он меня, не потеряли, не оставили... Никогда я чужой души не хотела, и своей никому не отдам, ни за деньги, ни за почет не продам ее, и силой никто ее у меня взять не может, потому что она только моя, да Божья!..

Фрося снова села, и придвинувшись близко ко мне, тихим боязливым шепотом добавила:

— Вот, если бы я полюбила кого, так полюбила, что больше жизни, больше души моей мил он мне был-бы, чтобы каждое его слово для меня заповедью было, вот тогда я действительно потерянной буду; Бога забуду, потеряю Его, на человека молиться буду...

Я сидел ошеломленный. Весла давно уже неподвижно висели по бортам лодки, и узкая быстрая речонка бесшумно несла нас мимо заснувших камышей и свесившихся над водою плакучих ив. Золотистый закат быстро темнел. Вместо веселого чириканья птичек, из плавни неслись мягкие, низкие ноты болотных „бугаев“, и крикливые фальцетные голоса лягушек. Из камышей поднялись на воздух тучи комаров, и с жалобным звоном порванной струны уже носились над нами, собираясь жалить... Нужно было торопиться на простор реки. Я взялся за весла, а Фрося стала отгонять от себя и меня комаров.

Она смотрела на меня своим загадочным взглядом, ее упругая груд, не стянутая корсетом, высоко и часто подымалась под легкой кисейной рубашечкой, ее горячее дыхание достигало моего лица, но все это почему то не вызывало во мне привычного желания, не будило страсти, наоборот, мне сделалось почему то жутко.

Мне казалось, что на меня смотрит не Фрося, а какая-то другая, совершенно незнакомая мне девушка, манящая и пугающая... Когда мы пришли домой и снова остались одни, разговор как-то сам собой перешел на вопрос о Боге, правде, справедливости, и мы проговорили до утра. В эту ночь я убедился, что по всем этим вопросам у Фроси были прочно сложившиеся убеждения и взгляды, Она их почерпнула из реальной жизни, из Евангелия и из великой книги Природы, самостоятельно обдумала и перечувствовала их, и снова я оказался бессильным возражать ей. У Фроси была непоколебимая вера в свою правду и беспредельная любовь к Богу и своей божественной душе. К людям же она относилась безразлично, скорее с жалостью, отзывчивостью, чем с любовью. Единственное благо, которым дорожила Фрося, которое считала всегда самым ценным, самым дорогим, на которое, по ее мнению, никто не смел посягать — это сама жизнь и право жить по собственному желанию. Ее религия была чиста и проста и укладывалась в одной фразе, которую она очень часто повторяла: —„абы честно“. Все можно, только честно. И под словами „честно“ она понимала добросовестное, сердечное отношение к людям...

После этой ночи, мои отношения к Фросе изменились. Фрося белотелая, темпераментная проститутка, Фрося — любовница, уступила место Фросе — человеку, симпатичному, интересному, немного загадочному. Впервые мне захотелось познакомиться с этим человеком поближе... К сожалению, я слишком поздно об этом стал думать.

Дни бежали быстрой вереницей, не принося ничего нового, так как Фрося снова замкнулась и больше ни сама не заводила таких разговоров, ни поддерживала начатые мною...

До моего отъезда оставалось всего несколько дней когда совершенно неожиданно разразился нелепый, бессмысленно жестокий финал этой истории. Еще накануне вечером мы весело смеялись, спорили, даже было поссорились с Фросей, совершенно не подозревая, что над нами уже носится призрак кровавой смерти, что наши слова, наши ласки — последние, что глупый случай уже стережет одного из нас...

Поссорились мы из-за того, что я, может быть, в неудачной форме, попросил Фросю перед отъездом принять от меня подарок. Она отказалась, я стал настаивать. Я решил, что с моей стороны будет „свинством“ не подарить ей ничего на память. Почему то я считал это очень важным и меня раздражало, что Фрося противится этому. В конце концов моя настойчивость показалась Фросе подозрительной, глаза ее заискрились, подбородок начал дрожать.

— Ты что ж это, заговорила она внезапно изменившимся злым голосом.

— Может быть расплатиться со мной этим хочешь за то, что я с тобой зиму прожила, любовницей была? Не поздно ли надумал? Или рассудил, что оптом дешевле выйдет? Нет уж, брось лучше! Если бы я к тебе из-за корысти ходила, так давно уже по счету потребовала. Я ведь „продажная“, у нас все на наличный расчет... А может быть, тебе неловко, что ты бесплатно пользовался „продажной“, удовольствие имел. Так это ты напрасно. Тогда и я тебе за то же самое заплатить должна. Значит мы и квиты... На такое дело, голубчик, таксы нет!..

Мне с трудом удалось успокоить Фросю; я уверял ее, что ничего подобного у меня и в мыслях не было, а в глубине души сознавал, что Фрося права в своих предположениях, что она инстинктивно поняла то, чего я сам не мог понять, но что заставляло меня быть таким настойчивым, что раздражалось и обижалось во мне, когда Фрося не желала брать подарка.

Я чувствовал себя глубоко виноватым пред Фросей, мне было стыдно, и, чтобы заглушить в себе и то и другое чувство, я стал говорить ей слова любви, хорошие, ласкающие слова, мягкие, благозвучные, выдуманные людьми, чтобы заменять ими настоящее искреннее чувство, которое можно испытывать, понимать, но нельзя передавать человеческой речью.