— Александра Тимоф... Шура... Я не понимаю... С Колей в номере... — он хотел высказать ей все свое удивление по поводу этой встречи, спросить, чем она занималась после того, как они расстались, хотел узнать, где она живет теперь и давно-ли сошлась с его приятелем, а вместо этого бормотал какие-то бессвязные слова. Он боялся начать снова говорить ей ты, а вы как-то не шло с языка. И безличные фразы, пугливые, прыгающие, выражали не то, что он хотел сказать, и еще больше пугали и смущали его.

— С Колей?!. Не все ли равно, — с кем?!. Чтобы быть свободной, я, после того, как ты меня бросил и у меня родилась дочь, пошла в публичный дом... Неправда-ли, как это дико, чтобы быть свободной, я сама себя закабалила?.. Так нужно было! Быть рабой всех легче, чем рабой одного... Зато наша... нет, теперь уж только моя, дочурка живет в довольстве у хороших людей в деревне. Я продаю свои ласки мужчинам и на их деньги покупаю заботливость и ласки честных, добрых людей для моей девочки... Я ее окружила комфортом, роскошью... Нет, нет!.. Не перебивай... Я у тебя не возьму ничего. Ни шантажировать, ни разжалобить я тебя не желаю... Уйдя отсюда, постарайся скорее забыть и о своей первой дочери, и о своей первой... любовнице. Никто тебе больше никогда не напомнит о них... О твоих молодых, неотразимо прекрасных, искренних, страстных ласках и клятвах... Снова забудь обо всем и ничего не бойся... Ты, ведь, не хуже и не лучше других... И я, — не исключение...

Шура сидела рядом с ним на постели, не замечая своей наготы, говорила тихо, отрывисто, видимо сдерживаясь и подыскивая более мягкие, корректные выражения. И все ее большое, прекрасно бесстыдное тело и зажатые меж коленями руки и сверкающие сухим, холодным блеском глаза, — все было неподвижно, строго, почти мертвенно-безжалостно. Только по лицу пробегали тени, в углах рта появлялась болезненная складка, тонкие, нервные, раздуваясь, вздрагивали ноздри...

Из соседней комнаты доносились голоса лакея и кандидата; перебирали различные кушанья и напитки. Оба они знали вкус Шуры и старались ей угодить.

Ужас чудовищной нелепости вливался Шахову в душу, в мозг, и он не мог освободиться от него, осмыслить то, что с ним делается... Чувство страха начинало исчезать. Ползло что-то большое, сильнейшее, уродливое...

И Шахову хотелось думать, верить, что все это лишь сон, тяжелый, кошмарный, непостижимый по своей реальности...

Вошел кандидат и стал плескаться у умывальника.

— Что, брат, не даром я тебя пригласил сюда? Ошалел? Оторваться не можешь... Только это, ах оставьте. Сегодня Шурик — мой! И я ее никому не уступлю, даже приятелю... Черт возьми, она не часто доставляет мне это удовольствие... Ты не думай. Она, хоть и живет у „маркизы“, а голыми руками ее не возьмешь.

— Ну ладно, ладно, разболтался. Твоя, твоя я... на всю ночь... Только теперь не приставай! Мне нужно с Евгением Николаевичем переговорить по делу... Кстати, помогите мне одеться... О вас говорят, как о восходящем светиле... Вот ботинки... Вы все дела выигрываете... Теперь зашнуруйте корсет... Мерси... Ай, какой вы неловкий, — сделали мне больно... Ну идите себе в ту комнату! Идите оба: мне нужно сделать свой туалет...

Кандидат, снова блаженно настроенный, обнял приятеля за талию и потащил в первую комнату, где уже раздавалось бряцание посуды.

Шахов безвольно повиновался.

Ужин близился к концу. На столе стояли ликеры, кофе и фрукты. Лиловые волны колыхались у потолка и струйками опускались вниз, к свету. Шура пела. Когда-то Шахов так любил эти бесхитростные, звучные народные песни. Шура пела их сильным грудным голосом, вкладывая в них то бесконечную, безысходную тоску измученной, изверившейся души, то вакхическую страсть, разгул пьяный, циничный, дерзкий, безудержный. Потом они шутили, смеялись, вспоминали забавные, детски-наивные сценки из их далекого общего прошлого.

Шахов, так неожиданно попавший в эту компанию и встретившийся с Шурою, сначала встревоженный и напуганный этой встречею, державшийся выжидательно, настороже, успокоился, видя, что Шура относится к нему просто, тепло, как к старому доброму другу, и даже развеселился.

Выпитое вино, непринужденность красивой женщины, ее близость, песни и воспоминания, все это создало особое приподнято-доброе, ласковое возбуждение. В глубине души вспыхнуло и заструилось забытое чувство к женщине-ребенку, хрупкой, наивновлюбленной Шурочке, первой женщине, которой он отдал всю свою страсть, весь любовный экстаз молодости. Но теперь это чувство звучало иначе. Это было скорее воспоминание, отражение былого чувства.

В груди что-то тепло засосало, какая-то тихая, печальная, приятная боль вливалась в душу, подступала к горлу, щекотала нервы, отражалась в потемневших глазах. Перед ним не было уже продажной, циничной проститутки, а сидела близкая, родная Шура. Даже не она сама, ее старший двойник, сестра. Он снова любил ту далекую, прошлую Шурочку и потому любил уже и эту красивую, стройную женщину.

В комнате носились ароматы весны. Слышались забытые звуки. Чьи то белые, мягкие руки обвивали его загоревшую шею, и горячие полные губы обжигали его глаза, щеки, рот...