— Как хорошо, как радостно жить! Завтра Пасха, а у меня уже сегодня Светлый праздник... Только что Ира, моя маленькая Ирочка, дала свое согласие стать моей женой!.. Плутовка: — „Если папа и мама не будут ничего иметь против!... Она прекрасно знает, что ее папа и мама уже давно вместе со мною составили против нее заговор! Следовало бы наказать скверную девочку, — попросить ее папу и маму, чтобы они разыграли комедию отказа. Но, Бог с нею! Жизнь так хороша, так радостна, — нельзя омрачать счастье моей, — о, да моей — маленькой злючки и капризницы Ирочки...

Я не шел, а плыл, летел по воздуху, не касаясь земли.

Солнце радостно заливало своими теплыми весенними лучами широкий бульвар и предпразднично суетливую, пеструю толпу, купалось в яркой свежей зелени деревьев, искрилось в зеркальных витринах, тонуло в голубоватой дымке далекого парка. Все жило радостью, трепетало чистой, одухотворенной любовью, улыбалось и поздравляло с грядущим великим праздником Весны. А в моей душе уже настал этот долгожданный день — праздник праздников!..

Я торопился к себе в мастерскую: мне необходимо было закончить еще портрет Лидии Петровны! Собственно говоря, он уже был готов, но сегодня, — я это чувствую, — мне удастся, наконец, найти те неуловимые несколько черточек, которые ему еще не достают!.. А завтра это будет мой пасхальный подарок старому другу и товарищу — мужу Лидии Петровны — доктору Зеленину... Я счастлив, я радостен, и вокруг меня, должно быть, всем радостно!..

— Счастя як трясця: як нападе, то не скоро покине! — вспомнилась украинская поговорка.

На углу меня окликнула старушка-цветочница.

— Не возьмете ли хризантемы? Я сегодня имею как раз такие, как вы всегда берете: двухцветные, — малиновые сверху и бледнорозовые снизу. Их сезон уже прошел, и доставать становится все труднее!..

— И не трудитесь, бабушка! Не надо больше доставать их: сегодня я заканчиваю работу! Спасибо вам, что позаботились обо мне.

— Как же о вас не позаботиться? Знаю я вас, молодых художников: сами никогда ни о чем во время не подумаете!..

Старушка старалась завернуть цветы в большой лист белой бумаги, но стебли были слишком длинны, и ее маленькие, морщинистые ручки никак не могли прикрыть их пышные головки.

— Оставьте, бабушка, я и так донесу... Какие дивные цветы!.. Еще раз, спасибо вам...

Я взял у нее из рук букет и только что свернул за угол, к себе в мастерскую, как чуть не столкнулся с мужем Лидии Петровны. От неожиданности я смутился. Мне показалось, что глядя на эти хризантемы, он видит часть портрета, о котором до завтра ничего не должен был-бы знать. Я даже сделал было неловкое, инстинктивное движение спрятать цветы за спину, но было уже поздно.

— Куда это ты собрался с такими чудными цветами? Что давно не заходил?..

Но раньше, чем я успел ему ответить, он заметил мое смущение, по своему объяснил его, слегка нахмурился и вдруг заторопился:

— Нет, нет, не спрашиваю и не задерживаю! По глазам вижу! И желаю полной удачи!.. Сияй, сияй. Ты сегодня дико счастлив, до глупого счастлив!.. Весенние счастливчики, — почему-то закончил он во множественном лице, и при последних словах в его голосе прозвучала неприятная нотка не то грусти, не то скрытого озлобления.

Он быстро простился. Суженные зрачки его глаз были пристально устремлены на хризантемы. Я чувствовал какую-то странную неловкость и бормотал в ответ ненужные, глупые слова:

— Да, прости, я действительно, тороплюсь... И даже не могу тебя пригласить к себе, показать свои последние работы... Но скоро ты их увидишь... Обязательно увидишь и поймешь... Я надеюсь, что тебе понравится... и мы весело проведем праздники... То есть... ну, да... до скорого свидания!..

Я крепко пожал ему руку. А пройдя несколько шагов, обернулся, „сделал ручкой“ и, когда в ответ он не то шутливо, не то укоризненно погрозил мне пальцем и покачал головой, я снова смутился пуще прежнего.

В любой другой день это неприятное, беспричинное чувство отравило бы мне настроение надолго. Но сегодня,—слитком много радости и счастья переполняли мою душу, — чтобы я мог поддаться на минуту охватившему меня скверному настроению. И когда через несколько минут я вошел к себе в ателье, то первое, что бросилось мне в глаза, это было отраженное зеркалом мое собственное блаженноулыбающееся лицо.

Рядом с зеркалом висел набросок углем головки Иры.

— Видишь, Ира, — громко сказал я, указывая виновнице моего телячьего состояния на зеркало, — что ты сделала со много: действительно, счастлив до глупости!..

Бой часов напомнил мне, что сейчас должна прийти Лидия Петровна, и я стал спешно готовить все необходимое для работы. И только что успел это сделать, как вошла Зеленина.

— Скорее, скорее, — торопил я ее, как только мы успели поздороваться. — У меня сегодня такой радостный, такой счастливый день!.. Я уверен, что наш сегодняшний, последний сеанс будет очень удачным... Скорее переодевайтесь, — я начинаю работать...

И не ожидая пока она снимет за ширмами блузку, задрапируется в кусок цветной материи и примет обычную позу, я уже уселся за мольберт. С каждым новым смелым, уверенным мазком, волны света и тени становились более выпуклыми, сочными, портрет оживал... На смуглом, характерном лице Лидии Петровны, глаза зажигались яркими угольками, из-под роскошных хризантем выглянула пышная упругая грудь молодой, здоровой женщины.