— О, моя ленивая маргаритка, — я прижимаю её к себе, пока её плач стихает.

— Почему ты так её назвала?

Я поворачиваюсь к внушительной фигуре Нейта в дверном проеме.

— Не знаю. А что? Ласкательные имена запрещены?

Я не хочу, чтобы меня уволили. Но будь он проклят за то, что такой придурок, хотя знаю, что он не такой… или не был таким раньше.

— Маргаритка11. Почему ты её так назвала?

Обхватив ладонями её крошечный затылок, я шепчу: ш-ш-ш-ш, — пританцовывая.

— Не знаю. Она много спит, поэтому я назвала её ленивая маргаритка, и это прозвище, должно быть, просто… — Я пожимаю плечами, — … прижилось. А что?

Он качает головой.

— Ничего… просто так.

Через несколько минут Морган засыпает, и я укладываю её обратно в кроватку. Нейт отступает от двери, когда я выключаю свет.

— Тебя мучают кошмары, в которых ты теряешь жену? — спрашиваю я шёпотом, когда мы оказываемся лицом к лицу в коридоре.

Нейт хмурится. Я жду, когда он ответит.

— Иногда.

— Возможно, и её тоже.

Я прижимаю ладонь к его сердцу.

Он напрягается под моей рукой.

— Я не навязываюсь тебе. Я лишь хочу напомнить, что прикосновения — это естественная потребность человека, и это один из способов выражения любви. Если бы ты не нуждался в успокоении, то не ходил бы к доктору Грейсону. — Я убираю руку. — Прикосновения — это единственный способ выражения любви, который Морган может испытывать в данный момент. Поэтому помни об этом, когда в следующий раз будешь считать часы, которые я провожу, обнимая её, пока ты на работе.

Сдерживая эмоции, которые вот-вот готовы вырваться наружу, я хватаю рюкзак и выбегаю за дверь. Пройдя несколько кварталов, останавливаюсь, наклоняюсь и упираюсь руками в колени. На глаза наворачиваются слёзы.

— Боже, Нейт. Что с тобой произошло?

Выпрямившись, смотрю на свою руку. В тот момент, когда прижала её к его груди, я почувствовала биение его сердца. Моя проклятая рука помнит биение его сердца. Как это возможно? И почему он не может вспомнить меня?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЖУРЧАНИЕ фонтанчика в углу кабинета доктора Грейсона заглушает приглушенные голоса в приемной. Кому-то нужно полить грустный, увядающий папоротник на подоконнике. Аромат кофе наполняет воздух, но я знаю, что к тому времени, как я уйду, он сменится ароматом мяты.

Пять.

За сеанс доктор Грейсон съедает в среднем пять мятных конфет — которые продаются в маленькой баночке с белыми бумажными вкладышами.

— Может, сегодня обсудим что-то новое? — спрашиваю я, обнимая темно-синюю подушку с белым компасом, вышитым на лицевой стороне.

Может, он любит плавать, а может, это символ того, что он помогает пациентам найти направление.

— Мы можем обсудить все, что хочешь.

Доктор Грейсон принимает три позы за сеанс: руки сложены на коленях, руки сложены на столе и руки сложены на груди, подбородок покоится на переплетенных пальцах.

Сейчас его руки сложены на коленях, — именно с этого мы обычно начинаем каждый сеанс. Ещё через двадцать минут они окажутся на его столе, а к концу — в самой созерцательной позе.

Я обращаю внимание на случайные вещи.

— В последнее время у меня было несколько моментов дежавю, но не из тех, которые кажутся странными на несколько секунд, а затем проходят. Это не просто мимолётные воспоминания, которые быстро забываются. Это яркие воспоминания, такие же яркие, как воспоминания о весёлой вечеринке в честь моего шестнадцатилетия или выражение лица моей мамы, когда доктор сообщил нам о смерти отца.

Доктор Грейсон меняет положение рук и теперь его пальцы сложены в форме домика.

— Расскажи об этих воспоминаниях.

Я провожу ногтем по компасу на подушке, которую прижимаю к груди.

— Недавно я встретила парня, и я его знаю, но не в том смысле, что он кажется мне знакомым. Я имею в виду, что я знаю его не в настоящем времени, а в прошлом.

— В прошлом?

— Да.

— Значит, ты знала его, когда была ребёнком?

Вопрос на миллион долларов

— Нет.

Его губы сжимаются, а брови хмурятся.

— Мне известно кое-что о нём с тех пор, как он был ребёнком. Не о нас, когда мы были детьми.