Вскоре, уже после ремонта и запуска нового оборудования, я вновь стоял на территории бывшего нефтеперегонного завода, теперь официально переименованного в Московский нефтехимический комбинат. Перемены поражали воображение. Словно феникс из пепла, предприятие возрождалось в обновленном виде.

Вместо покосившихся складов возвышались новые корпуса из кирпича и бетона. Хаотичное переплетение труб уступило место аккуратным эстакадам с маркированными трубопроводами. Территория очистилась от многолетних наслоений нефтяных разливов, всюду видны признаки порядка и организации.

Но главной достопримечательностью стал новый цех. Сердце битумного производства.

Просторный корпус с высокими потолками и огромными окнами, пропускающими солнечный свет. Внутри располагались реакторы для окисления гудрона, установки для введения полимерных модификаторов, сложная система контроля параметров процесса.

Белозубов, заметно похудевший и осунувшийся за эти время напряженной работы, но с горящими от гордости глазами, лично проводил экскурсию:

— А вот и главная гордость, товарищ Краснов! Реакторы с турбулентным перемешиванием, как заказывал товарищ Вороножский. Уникальная конструкция, нигде таких больше нет.

Огромные стальные емкости с хитроумной системой перемешивающих устройств действительно впечатляли. Рядом с ними хлопотали инженеры и техники, проверяя оборудование перед запуском.

На противоположной стороне цеха располагалась лаборатория. Стеклянный куб, где молодые специалисты в белых халатах колдовали над пробирками и колбами.

Среди них выделялась фигура Вороножского в неизменном черном халате. Он размахивал руками, что-то горячо объясняя сотрудникам, периодически поглядывая в маленький астролябический инструмент.

— Как идет комплектация кадрами, Антон Макарович? — поинтересовался я, осматривая впечатляющую картину преображенного предприятия.

— Сложно, но справляемся, — ответил директор. — Костяк составляют наши старые специалисты, но много и новых, из института. Молодежь активная, с искрой, но опыта маловато. Приходится организовывать обучение прямо в процессе работы. Кстати, — он оживился, — Прокофий Кузьмич, тот самый мастер, которого вы заметили, стал настоящей находкой! Возглавил группу наставников, передает опыт молодым.

— Отлично, — я удовлетворенно кивнул. — Когда планируете первый экспериментальный пуск?

— Сегодня в шестнадцать часов, — Белозубов взглянул на часы. — Все готово, ждем только вашего распоряжения как директора-распорядителя «Союзнефти».

В этот момент к нам подлетел Вороножский, размахивая какими-то листками:

— Готово! Николаус подтверждает, астрохимический прогноз благоприятный! — Он сунул мне под нос графики с непонятными значками. — Видите? Соединение Юпитера с Сатурном! Идеальное время для активации полимерных цепей!

— Борис Ильич имеет в виду, что последние лабораторные испытания показали оптимальные результаты, — пояснил я для улыбающегося Белозубова, уже привыкшего к особому стилю гениального химика. — Все готово к промышленному запуску.

К шестнадцати часам возле пульта управления новой установкой собрались все ключевые участники проекта: руководство комбината, ведущие инженеры, представители «Союзнефти» и даже делегация от Наркомата путей сообщения во главе с Пестовским. Атмосфера напоминала запуск космического корабля, хотя речь шла «всего лишь» о производстве дорожного битума.

Центральное место у главного пульта занимал Прокофий Кузьмич. Тот самый пожилой рабочий, которого я заметил при первом посещении завода.

Теперь он выглядел иначе. Вместо поношенной спецовки чистая рабочая куртка с нашивкой «Старший мастер», вместо потухшего взгляда живой интерес в глазах.

— Начинаем процедуру запуска, — объявил Белозубов. — Прокофий Кузьмич, вам честь провести первый пуск новой установки.

Старый мастер кивнул и положил руки на рычаги управления. Его пальцы, покрытые мозолями от многолетней работы, двигались с удивительной точностью и уверенностью, словно музыкант, играющий на хорошо знакомом инструменте.

— Включаю подачу сырья, — негромко произнес он.

Система ожила. Загудели насосы, подающие гудрон в реакторы. Замигали индикаторы на приборных панелях. Через смотровые окна виднелось, как в реакторах начинается перемешивание темной вязкой массы.

— Температура сто восемьдесят градусов, — доложил один из инженеров.

— Начинаю подачу воздуха для окисления, — продолжал Кузьмич, плавно поворачивая следующий рычаг.

Компрессоры загудели сильнее, нагнетая воздух в нижнюю часть реакторов. Через смотровые окна было видно, как в массе гудрона образуются пузырьки, усиливая эффект перемешивания.