Мой мучитель медлит, примеряясь, с какой стороны удобнее делать надрез.

Лезвие впивается в кожу и сдирает ее с мяса.

Я проглатываю стон. Дэвид, не давая мне дергаться, всем весом наваливается на мои плечи и ведет овощечисткой по локтю, срезая тончайший слой плоти. Он бросает залитый кровью инструмент на стол рядом с пистолетом, одним рывком сдирает с руки лоскут, и я невольно вскрикиваю от боли.

– Знаешь, у Торстена я стал гурманом, – говорит Дэвид, наклоняясь так близко, что его лицо расплывается перед глазами.

Он хватает меня за волосы и вздергивает голову, чтобы я видел довольную ухмылку. Некогда пустые зрачки теперь полны жизни и азарта.

– А ты? Не хочешь попробовать?

С лоскута содранной кожи течет кровь. Я дергаюсь, но вырваться не могу.

– Давай, один кусочек, – предлагает Дэвид.

Я плотно сжимаю рот. В горле дрожит протестующий рык. Дэвид прижимает окровавленный лоскут к моим губам.

– Что, не хочешь? Зря.

Фальшивый оскал сменяется змеиной ухмылкой. Дэвид демонстративно высовывает язык и кладет на него тонкую кожицу, неторопливо смыкает губы, втягивает ее в рот и, зажмурившись от удовольствия, медленно двигает челюстью, размалывая зубами человеческую плоть.

Когда он шумно сглатывает, у меня сводит желудок.

– Какой деликатес… Невероятная редкость… – Дэвид поворачивается к столу и подтягивает к себе бутылку «Порт-Неф». – А знаешь, что попадается еще реже?

В ответ я лишь рвано выдыхаю.

– Женщины вроде Слоан, – продолжает Дэвид.

К горлу подкатывает тошнота.

Никогда, ни разу в жизни мне не было так плохо. В животе будто бездонная яма, и с каждой минутой она становится все глубже. Меня накрывает чувством абсолютной беспомощности и дьявольского отчаяния. Перед глазами застыло лицо Слоан в тот миг, когда я сказал, что не люблю ее. Душу рвет и выворачивает наизнанку.

– Люди редко проявляют ко мне доброту, – говорит Дэвид, ввинчивая в пробку штопор. Тот скрипит при каждом повороте ручки. – Но Слоан по-другому не умеет, верно? Точно так же она защищала свою подружку, ту девчонку Монтегю… Ты слышал, что в их школе-интернате неожиданно пропал учитель? И вообще в их окружении часто исчезают люди.

– Не трогай ее! – хриплю я.

– Знаешь, собирая информацию, я выяснил, что про того учителя давно ходили нехорошие слухи. Говорят, он склонял учениц ко всяким непристойностям. Весьма порочным, кстати. Извращенным. Можно сказать, противоестественным. Впрочем, надо отдать ему должное – на его совести есть один достойный поступок. Благодаря ему на свет появился Прядильщик. Восхитительная тварь!..

Пробка с шумом вылетает из бутылки.

Дэвид с нарочито невинным видом произносит:

– Как думаешь, Слоан покажет мне, каким непристойностям научилась в школе?

В глазах у меня краснеет от ярости, и я с рыком дергаю за веревки:

– Не трогай ее, больной урод!

Дэвид, вздохнув, наливает вино в бокал.

– Вот и я думаю, что не покажет… Но ничего, я ее заставлю.

Я рвусь из веревок: дико, яростно, безумно, однако привязали меня на совесть.

– Торопиться, пожалуй, не стоит, – продолжает Дэвид, снимая пробку с металлической спирали. – Сперва пускай проникнется ко мне доверием. Может, я даже волшебным образом исцелюсь. Исцелюсь чуть-чуть: пусть ее черное сердечко по-прежнему тает от жалости, чтобы она не побрезговала лечь в постель с лоботомированным мужчиной. Хотя не факт, что мне хватит терпения. Я, знаешь ли, слишком долго ждал этого момента. Наверное, просто слетаю в Роли, в дом на Жасмин-стрит под номером сто пятьдесят четыре, и привезу ей разных деликатесов. Скормлю ей тебя по кусочкам, а потом трахну так, чтобы от нее осталась груда тухлого мяса, которому самое место на помойке!

Дэвид подходит ближе, взбалтывает вино и делает глоток.

– Как бы там ни было… – он ехидно улыбается, – ее беспомощные крики станут настоящей симфонией. Истинным шедевром!

Горло режет острый комок. Глаза жжет.

Я знаю, что договориться с ним невозможно. Предложить мне попросту нечего. Но я все равно не могу молчать.

Ради Слоан я готов на любое унижение.

– Пожалуйста, не трогай ее… Хочешь криков, я буду орать. Нужны деньги – забирай все, что у меня есть. Мечтаешь разрезать меня на кусочки – валяй. Делай со мной что угодно. Только, пожалуйста, не трогай ее. Умоляю!

Дэвид подается ближе и пристально заглядывает в лицо.

– И какой резон соглашаться на твои условия, если я все равно убью вас обоих?

Он стремительно взмахивает рукой. В тусклом свете вспыхивает серебристый металл. Запястье пронзает острой болью, и я испускаю дикий крик.

Из руки у меня торчит штопор, дергаясь при каждом ударе сердца.

– «Порт-Неф» – неплохое вино, – говорит Дэвид, ловя бокалом крупные капли крови. – Правда, на мой вкус, излишне пресное. Я предпочитаю более яркие напитки.

Он делает глоток, поднимает на меня туманный взгляд из-под прикрытых век и медленно растягивает губы в ликующей улыбке.

– Так намного лучше, – шепчет он, взбалтывая вино с кровью, и отпивает снова. – Привкус железа придает новую глубину. Как ни бесил меня тот напыщенный аристократишка, надо признать: в кулинарии Торстен знал толк… Хотя что-то мы заболтались, не находишь? Я проголодался. Да и ты, готов поспорить, тоже.

Дэвид разворачивается к столу, где на железной поверхности в лужице крови лежит овощерезка.