После старика, державшего путь в Набережные Моркваши, нас подвез дачник на «Ларгусе». Дачник постоянно тянулся к бутылке с чаем и платком вытирал пот со лба. Пока мы посвящали водителя в нашу легенду, он ни разу не перебил. Судя по его лицу, мы интересовали его не больше, чем курс монгольского тугрика.

Когда дачник, перед тем как свернуть с М-7, оставил нас на обочине, я обратился к Зареме:

— Чего это он? Взял нас и совсем не разговаривал.

— Такие редко, но попадаются. Этот еще просто молчун, а некоторых раздражает, когда им что-то рассказываешь. Для таких идеальный пассажир — немой пассажир.

— Для чего им тогда вообще пассажиры?

Зарема пожала плечами.

Феномен требовал изучения. Может, дачник на «Ларгусе» записывал плюсики в карму. Может, жил девизом «Делай добро и бросай его в воду». В любом случае он не походил на тех, кто активно причиняет благо и лезет с советами. И это прекрасно. Чем меньше навязчивых благодетелей впереди, тем лучше.

На какое-то время везение нам изменило, и мы брели вдоль трассы.

— Откуда у тебя такое имя? — спросил я. — Фамилия у тебя русская.

— Папа, когда меня называл, о национальностях не думал. «Зарема» расшифровывается как «За революцию и май».

— Оригинально.

— Он считал себя анархистом. В перестройку воевал с Горбачевым, а после путча с Ельциным. В 1993 сорвался в Москву, чтобы защищать Белый дом, но опоздал к танковым выстрелам. Новости отца так шокировали, что он целый месяц бухал с дружками в Подмосковье. А на обратном пути познакомился в поезде с моей будущей маман. Судьбоносная встреча.

— Брак не самый удачный, да?

— По крайней мере, они не изводили друг друга десятилетиями. Это первое, за что я им благодарна. А второе — это политпросвет.

Я не удержался и подколол:

— Папа читал тебе на ночь Бакунина?

— Лучше. Он на пальцах объяснил мне, что Путин — это наследник Ельцина. Его избранный сын. Такая же беспринципная тварь. Теперь, когда я слышу, будто Путин спас страну после девяностых, у меня возникает жгучее желание выслать аналитика куда-нибудь в Забайкалье, где нет работы, а пьянство и криминал зашкаливают. Спас он, как же.

Внутренне я вознес хвалу небесам, что мы выбрали Финляндию, а не Монголию. Воздержались от путешествия по регионам, которые больше всего выиграли от дарованного спасения.

— Получается, бунтарство у тебя от папы?

— Если и так, то я бы хотела бунтовать успешнее, чем он.

— Все впереди.

— Когда так говорят, непонятно, подбадривают тебя или жалеют.

— Конечно, жалею! — сказал я преувеличенно серьезно.

Это повеселило Зарему.

Следующий водитель играл роль доброго парня с задворок. Он шутил про москвичей и слушал русский рэп. В стараниях изобразить дворовую эстетику водитель усердствовал сверх меры, а вот шуткам про столичных снобов недоставало здоровой провинциальной злости.

Далее нас подобрала супружеская пара средних лет. Когда мы сели в машину, муж, краснощекий толстяк с тоненьким голосом, убавил радио до минимума. Вскоре музыка прервалась ради новостей, и магнитолу супруг выключил.

— Все равно ничего доброго не скажут! — прокомментировал он свое решение и подмигнул нам в зеркале.

— И не говори, — поддержала жена. — Сплошной негатив.

Я попытался вообразить, как выглядел бы сплошной позитив в ее глазах. Завод по производству микроэлектроники открылся в Камышине. Рекордные надои тамбовских коров превратились в премиальную сметану. Чеченский спецназ взял Лос-Анджелес и записал видеообращение из Голливуда.

Новости мы все же услышали. Не увернулись. В машине, что подобрала нас после супругов, радио не умокало. К смертной казни приговорили депутата, который отмечал отпуск в Мексике и выпил текилы на камеру. Бедолага выложил кадры в запрещенную сеть и попал под обвинение в растрате. Особо крупной, как неожиданно. Приговор исполнили сразу после оглашения.

Депутат числился то ли либералом, то ли коммунистом. Состоял в партии, которая изображала оппозицию.

Подозреваю, что дело в наслаждении. Чувак не выучил, что в России нельзя хвастаться, как тебе кайфово. Если ты наслаждаешься публично, без зазрения совести, то тебя либо обольют грязью, либо обольют грязью и репрессируют под благовидным предлогом.

Самое паскудное, что исполнители — от судьи и прокурора до тюремного посыльного с финальным завтраком и расстрельной команды — насладятся казнью. Сделав вид, что озабочены исключительно общественным долгом.

Двадцать четвертая по счету узаконенная расправа. Дальше двадцать пять, тридцать, сорок, пятьдесят, сто. На сотке счет прекратится, потому что сочувствия на всех не хватит. Там и до промышленных масштабов рукой подать.

Комфортабельная «Тойота» политикой не увлекалась. Коротко, почти до черепа стриженный, водитель внимал нашему рассказу и ни разу не моргнул, чтобы увлажнить глазные яблоки.