— По нраву ли тебе подарок сей?..

Покрыв девичьи плечи шёлковым платком, Мирослав посмотрел в глаза голубые. А та взор свой опустила, губки бархатные закусила, краской залилась от того, что близко Мирослав встал, да ещё и при сторонних, что у той аж мурашками везде забегало.

— По нраву ли тебе гостинец сей, Любава Позвиздовна, — а у девицы от голоса мужеского в животе всё разом сжалось, а потом и разом дрогнуло, что дыхание спёрло.

— По нраву, — пролепетала она, украдкой осматривая плат, кончиками пальцев, ни разу работы сложной не видевших, поглаживая ткань узорчатую.

— Так по нраву, что забыла о приличиях, — хмыкнул Извор, обращаясь к сестре, да подсказывает ей. — И благодарить как тоже разучилась.

— Благодарю, Мирослав Ольгович, — приторно лепечет дочь Нежданы, что у Сороки аж скулы свело — стоит позади Храбра гримасничает, сама не понимает от чего её так коробит. — Умельцы иноземные похитрее наших-то будут, — искусную работу нахваливает. — Они и горшки глазурью кроют, и вино из фруктов делают, а какие килимы ткут, а ковры! нашим недотёпистым сенным на зависть.

— Всему ведь научиться можно, — Мир с той беседу держит, а Извор следит своим намётливым глазом.

— Можно, — соглашается Любава, тронув паволоку, прогладив бахрому её вдоль края. — И мастеров сюда привезли для обучения, и за границу детей боярских отсылают, а вот шёлк как деется… видать никогда нам не узнать — они то в тайне держат, под смертным наказом.

— Ещё чего не хватало. Коли гусениц этих тут вести начнут, от лесов одни колышки пожёванные останутся, — недовольно буркнула Сорока, что все взгляды здесь собравшихся на неё устремились, только та так неразборчиво то сказала, что мало кто понял о чём сей отрок речь ведёт.

Любаве, как и брату её, Извору, по началу, сей отрок тоже знакомым показался. Узнать хочет кто он, вида не выказывая. Разговор с тем продолжила, только вроде и не с ним беседует.

— Так коли бы и овладели семи знаниями, — дальше маслит, — казна бы княжеская наполнилась и не пришлось бы из стран хинов всё это к нам везти, а сами бы в соседям продавали да обогощались преизлишне.

— Ахга, а потом рожь да ячмень хде брать будям — пожруть ведь усё, — Сорока поднахрапилась из-за Храбра вышла, да намеренно говор свой сменила, чтоб сестрица её не признала.

Любава глазами на ту исподтишка стреляет, припомнить грубияна хочет, чтоб потом за наглость тому отомстить при удобном случае, а всё не смекнёт, кто и что пожрёт, и при чём тут шёлк вообще.

— Далёкий он человек от дел княжих, — Любава над тем насмехается, за чужой счёт желая умом перед боярами блеснуть, наипаче перед Миром рядится. — Да коли мы шелками и аксамитами торговать станем и обогатимся преизлишне, нам и жито купить за раз у других будет. Вот кабы научиться, — мечтательно протомила.

— Что дашь, чтоб я и тебя научил? — выскочила Сорока из-за Храбра, а тот не смекнёт чего она добивается, но в бабьи разборки не лезет.

— А ты, что ж, знаешь сию тайну? Ври да не завирайся. Откуда тебе знать то? Если бы знал, разве бы в паскони ходил? — фыркала Любава всегда знатно.

— А где ты видела, чтоб мастера как князья жили? На то и мастера, чтоб мастерить что-то, а с золота купцы едят, что до ста раз с трудов их прибыль имеют. Да и не впервой мне премудростям других обучать, — на Мира насмешливо глазами стрельнула, а тот с недоверчивостью напрягся — не уж-то выдаст их уговор. — Ну, что дашь?

— Ты скажи исперва, хоть с чего начать, а то ведь может брешишь, а я уж не поскуплюсь — дочь боярская. Слово даю, отвешу золотом — не обижу.

— Ну раз так, — Сорока ближе к сестрице подошла, снизу вверх взглядом изучающим протянула, примечая весь её шёлковый наряд.

Без зазрения к Любаве руку вскинула, а та на шаг отступила, да Сорока уж за один конец паволоку зацепила. Мечники к отроку, дерзнуть посмевшему к хозяйке приблизиться, на перехват ринулись, а три ближника: Храбр, Извор да Мир встрепенулись, сами в боевую готовность пришли, не знают только кого и от кого защищать.

— Я хотел лишь на образчике (пример) показать, какие у него нити тонкие, да гладкие, — Сорока оправдывается, да не обращая внимания на мужей возбуждённых, дальше бает, стянув с сестрицы паволоку, а та ручкой так плавно, будто танцует взмахнула, своих стражей останавливая, над платом склонилась. — А от чего они такие блещатые, ведомо ли тебе?

— От чего? — Любава плетение с вниманием рассматривает, от любопытства отроку в рот заглядывает, в глаза то не может, на них шапка низко натянута.