— Убью, паскуда! Как ты посмел предать меня, мразь северская?! Ты ещё пожалеешь, что вернулся сюда из степи, гнида, — рычал Храбр на славе в перемешку с кыпчакским.

Повалился вместе с Креславом, закувыркался, но его быстро оттащили назад и, привязав к дереву, вставили кляп назад, вдобавок туго перевязав сверху лоскутом ткани, перекрывая поток сквернословия и проклятий.

— Кыдан-хан хочет передать тебе власть над своими кыпчаками. Он… болен, и судя по всему ему не дожить до того времени, когда степь побелеет. — Креслав говорил мягко, не смотря своему господину в глаза, и совершенно не злясь на того за сказанные слова. — Кыдан живёт лишь благодаря, ожиданиям встречи с тобой.

— Пусть уже поскорее сдохнет!..

— Он сказал, что хочет сказать тебе что-то очень важное — это связано с твоей матерью.

— Развяжи меня, — Храбр, дёргался и неразборчиво мямлил сквозь ткань, совершенно не слушая увещеваний.

— Если ты будешь так кричать, сюда придут, и нам не останется выбора кроме, как их всех убить. Ты этого хочешь?

— Всё равно…

— А Сорока? Она простит тебе это? — Креслав приблизился к Храбру, и уставился в того испытующим взглядом, желая что-то донести. — Ты так и не понял её? Ты до сих пор хочешь забрать её с собой? И какую жизнь ты сможешь ей предложить? Быть второй женой бека Манаса? Быть в степи чужой для всех и изнывать, видя притеснения своих соплеменников? Жить в вечных кочёвках? Она сгинет в степи, осознай уже это — здесь её вотчина. Я поэтому и скрывал её от тебя. А ты нашёл её.

Храбр не желал утихать, он вырывался из тенёт, но лишь выматывал себя тем. К тому же ослабевал от крика, и хотя кляп смягчил его силу, он не уменьшил натужности, с которой вопил Храбр, надрывая свои связки до щемящей боли в горле. Креславу было тяжело наблюдать за всеми этими бессмысленными потугами. Он вспоминал и себя в молодости, как любил его мать, как сам вопил, желая ту спасти из звериных лап полянина, как рыдал на её могильнике, оплакивая её, как стремился быть с ней… Желая хоть как-то успокоить Храбра, всегда видя в нём лишь начертания своей возлюбленной, Креслав подскочил ближе, схватив того за голову. С силой удерживая её в своих руках, попытался заглянуть в покрасневшие глаза. От этого подпалины, доставшиеся тому от матери, стали яркими, от чего Креславу ещё острее резануло на сердце от воспоминаний.

— Чего ты добиваешься?! А? Ты хочешь погибнуть? Погибай! Только сначала пойди на курган и скажи своей матери, что ты плохой сын. Скажи, что она умерла зазря, рожая тебя! Будь неблагодарным до конца и позволь своему роду погибнуть из-за тебя! Пусть они проклянут её лоно!

— Я не отказываюсь от своего рода….
– невнятно мычал, но можно было понять о чём тот говорит. — Я хочу взять Сороку с собой…

— Её место здесь! А твоя одержимость сделала тебя слепцом! Вы не можете быть вместе. Ты степняк, она северская. Вы чужие друг другу.

— Она здесь тоже чужая…

— Ты знаешь зачем я привёл её сюда? Я наверное безумец, но я чувствовал вину перед ней. Я хотел хоть так загладить грех убийства её отца. Я не знал каким образом всё верну на свои места, пока не осознал, что она сама должна стать тем ключом, который сорвёт замки с дверей за которыми хранятся тайны, она должна была стать торжеством над кривдой, должна была своим восстанием из мёртвых уничтожить своих врагов! Твои обещания бежать вместе, дают ей ложные надежды на счастье. Она только здесь будет счастлива. Ты видел её глаза, когда она жила здесь? Они светятся видя каждую былинку, видя солнце падающее с неба в зелёный лес, реки которые здесь плетутся подобно змеям. Подари ей возможность быть счастливой…И для этого ты должен уйти, а она — остаться в Курске!

— Но я хочу быть с ней… — попытался крикнуть сквозь кляп.

— Ты может ещё не заметил, но тут у неё появился покровитель. Он так легко не отдаст её теперь.

Храбр опешил. Непониманием одарив Креслава, который в одежде кочевников был более ему привычен, а туго заплетённые косы открывали его лицо, позволяя отчётливо рассмотреть все его уродства и кривизны, молчаливо вопрошал.

— Ты так был увлечён своей местью, что даже не заметил этого? — съёрничал Креслав. — У северских даже есть очень точное описание твоей жадности— лиса, гонящаяся за двумя зайцами, останется ни с чем.

— Я не уйду… сними… я не буду кричать… — вытянул шею, показывая, чтоб сняли кляп.

Креслав не спешил доверить этому обещанию, но всё же послушал своего господина.

— Я не уйду без Сороки, — продолжил тише сплёвывая грязь попавшую вместе с кляпом в рот, после того как он был снят. — Позволь мне вернуться за ней.

— Зачем? Чтоб её забрать в степь? Ты ей уже сказал своё настоящее имя? Нет? — совсем не удивился Креслав, когда Храбр угнетенно покрутил головой. — И когда ты ей откроешься? Когда увидит твоих батыров? Или когда будет приветствовать твою супругу и сына, кладя перед ними поклоны? Я её хорошо знаю! Она этого не потерпит. Или что ты думаешь, что сможешь спрятать её? Второй раз не получится. Да и Шарук не так прост, как твой дядька.

Голова Храбра поникла, а расплетённые косы спустились на грудь — осознание провала своей затеи удручало, да и Сороку отпускать он не желал. Сорока не та, чтоб делить своего мужа ещё с кем-то — это верно.

— Свобода примет её.

— А захочет ли Сорока?

Подпалины в глазах Храбра вспыхнули и погасли — Креслав прав — бек Манас не сможет сделать Сороку счастливой.

— Даже если ты и убежишь, они не оставят тебя в покое. Они будут следовать за вами, пока не вернут тебя назад. Живым или мёртвым, но они вернут тебя к твоей супруге. Они это сделают не сомневайся — их семьи в заложниках у Шарук — хана.