— Любезнейший братыч, — воевода растянул свои усы в широкой улыбке и не менее широко расставил руки, желая встретить того сердечным целованием. Мир не открываясь до поры ответил тем же. — Слышал, твоему отцу уже стало лучше. Рад очень! Мне бы не хотелось венчание переносить…

Мирослав вспыхнул, да тут же и потух, когда сердечное объятье в крепкий хват переменилось — руки Военега стиснулись крепко, что колодками сковало, вздохнуть тяжко.

— Даже не думай бежать, будущий зятёк, — проговорил шипящим голосом. — Изловлю ведь, — зареготал и резко объятия ослабил, словно это было доброе увещевание.

После такого приветствия Мирослав всё, что хотел сказать до этого, отбросил — не время с дядькой отношения выяснять — раз дело до угроз дошло, Сороку схоронить надобно подальше, а потом отношения выяснять — ведь однозначно, не утаилось от Военега и то, что Мирослав знал о крамоле и бунте. А раз их с отцом не тронул, значит от венчания с Любавой, разобидевшись на брата за подлость сию, он не отказался. Зачем только? После последних событий Олегу Любомировичу опалы княжеской не избежать — не умерши от зелья, на плахе голову сложит. А Всеволод точно своего любимца наместником в Курске назначит.

— Тебе теперь покровительство нужно, а я в этом подсоблю, — Военег читая в глазах племянника недоумение, ответ дал не задумываясь. — Ты ведь мне как сын родной, а я твой стрыя (брат отца). Обиду свою я стерплю, но не дам тебе погибнуть. Любава уже тебе и рубаху венчальную вышила нитями золотыми, и пояс самоцветами украсила, — голос елейный, а взор каменный — сотрёт как жерновами.

Мирослав дав утвердительный ответ в дальнейшем послушание дядьке своему, и то лишь для усыпления его бдительности, отпросился к отцу, а сам возле костра присел, искры в небо с тоской провожая. Думы тяжкие пытался все одним разом передумать, что складка меж бровями глубоко запала. В чернильном небе ответы искал, а находил лишь сизые клубы дыма поднимающиеся ввысь и теряющиеся в её беспредельности. Прислушался. Тихо. Со стороны отцовской палатки стонов не слышно, нет суеты — спит наместник, всё ладно. Только временами был слышен шелест ночниц над головой, да густые тени витязей бродили по округе. Тенями грозными стояла охрана подле входа в палатку.

И он чёрной тенью вошёл в походные покои наместника. Остановился возле девицы — её сморило от дневных забот, и она прикорнула на меховых подстилках. Губки пухлые почивают мирно, под веками зернь перекатывается — сны смотрит. Интересно, что же ей там видится? Сжалась вся, озябла верно — от земли стылой холодом веет — ноги к себе жмёт. Хотел было тот шкурой их прикрыть, да заслышав шаги снаружи, поджидая гостя незваного, за полог юркнул, хоронясь до времени.

Вот другой вошёл в палатку — уже тенью робкой постоял возле входа. Побродил туда-сюда. Над Олегом склонился, дыхание выслушивая. Дыхание ровное, хоть и тугое. Возле турабарки повозился — палатку светом озарило — разгорелся огонь в светильной плошке, до этого увядающий, а теперь, сдобренный елеем, воспылал, даря окрас всему вокруг, осветив и своего кормильца, Мирослава.

И хотя глаза его были преисполненны грусти, но изломы сжатых губ были смягчены лёгкой улыбкой, когда получше разглядел Сороку, калачиком свернувшуюся возле ложа — она так потешно закопалась ногами под шкуры. Подхватываемая с земли, озябшая девица поёжилась в руках Мирослава — сквозь сон она узнала его объятия — прильнула к нему, отдавшись полностью в его владение, доверившись ему без остатка. А тот ступал неспешно, продливая сие действие, наслаждаясь и запечатлевая все их мгновения проведённые вместе — скоро их расставание грядёт — ей жить дальше вольной птицей, ему здесь безвременно сгинуть.

Положив на походное ложе в своей пустующей палатке хрупкую девицу, Мирослав ещё лишь один миг хотел побыть с ней рядом, чтоб, до конца утишив свои треволнения в сени их любви, утвердиться в своём решении сорвать с Военега его коварную личину, в одиночку воспротивиться тому.

— Не спишь? — еле слышно спросил, когда прилёг рядом с ней, устремившись в глаза светло-голубые, совсем не примечательные, впрочем как и у всех северских, но такие родные.

Любовались друг другом в глухой тиши, сокрытые от всех в нише под пологом. Было слышно биение их сердец, торжествующих в своём единении.

— Я тебя не держу боле — уходи, — скованным голосом прошептал, перебирая своими натруженными её тонкие пальцы.

— Как я могу оставить тебя одного сейчас?

— А я не один, со мной Извор, — вымученной улыбкой попытался успокоить её да и себя тоже.

"Почему гонишь меня сейчас, когда я хочу остаться?" — вопрошала его лишь своим взором.

— Я сейчас не смогу защитить тебя. Не спорь, — не дал ей высказать своих желаний быть с ним вместе и в печали тоже. — Мой отец теперь в княжеской немилости. Нет в городе теперь тех, кто встанет на мою сторону.

"Я и сам могу погибнуть, а ты должна жить,"- мысленно ей говорит.

— Не уйду.

— Ты должна. Если до рассвета уйдёшь, никто и не заметит, а вдвоём труднее это сделать, за мной следят десятки глаз. Мне же одному легче будет со всем здесь справиться, — утёр широкой ладонью сбежавшую из её озера слезу.

— Тогда обещай, что ты найдёшь меня, — понудилась прильнуть к груди Мирослава.

— А ты, что вернёшься… — притянул всхлипывающую девицу к себе, желая унять её печаль.

А когда та утишилась, не имея сил разорвать объятий, прикрыл свои глаза и Мирослав, лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтоб и самому забыться. И верно им снился один сон на двоих…