Шуршание закрываемых дверей, а потом и мягкие хрустящие шаги, сообщили о незванце в её обители. Сорока украдкой лишь взглянув на того из закутка и, узнав пришлого, притворилась спящей. Солома рядом немного провалилась — сел близёхонько — и опять тихо, только издали, с правого берега Тускари доносились тонкие звуки пищали и отголоски смеха, да приглушённый говор откуда-то со двора. Пришлый сидел неподвижно и очень тихо.

— Зачем явился? — обиженно буркнула Сорока не открывая глаза.

— Тебе нужно обработать раны, — вместо ответа, выдержав короткую паузу, произнёс пришлый густым, низким голосом.

— Видеть тебя не могу! — вскочила вдруг с места девица и пискнула от боли, непроизвольно сдёрнув с рубцов на спине прилипшую к ним рубаху.

Храбр беспокойным взглядом встретился с покрасневшими от плача глазами Сороки и шикнул на ту, с опаской косясь на двери, мимо которых кто-то прошёл, грякнув сбруей.

— Почему бежать не дал?! — сквозь слёзы окрысилась на него.

Тот в миг к ней подскочил, пухлогубый рот ладонью зажал, да так резко это сделал, что девица затылком о стену стукнулась. Притянулся к ней поближе, почти вплотную, глазами в ту упёрся и молчит, а Сорока в того своими. Вздохнуть не в силах, то ли от испуга, то ли от того, что ладонь оказалась широкой настолько, что нет возможности носом повести.

Храбр к Сороке лицом всё ближе притягивается, а та своими длиннющими ресницами хлопает, в стену вжаться пытаясь, на носочки приподнялась. Храбр тсыкнул и заручившись от девки кивком, что больше голоса не подаст, медленно отнял руку от пухлых губ. Сорока поспешно втянула в себя слюну сбежавшую изо рта, а молодец с неизменным выражением лица, лишь немного приподняв брови, осмотрел свою обслюнявленную ладонь. С долю времени полюбовавшись мерзкой липкостью, переметнулся хмурыми очами на перепуганную Сороку и мгновенно подставил ладонь к её носу, что та от неожиданности зажмурилась, верно боясь, что эта ладонь сейчас будет вытерта о её лицо, но от долгого ожидания и любопытства приоткрыла сначала один глаз, а потом другой — всё так же стоит, даже не шелохнётся. Обслюнявленную ладонь медленно спустил вниз к её бедру, пуще прежнего заставив девицу смутиться. А Храбр, бесстыже взявшись за край её рубахи, объясняться начал, тщательно отирая каждый свой палец.

— У меня здесь дело одно есть, кое-что закончить надобно.

Бессильно осев на тюк соломы, Сорока уже хотела разреветься, не в силах даже сказать что-то. Слёзы подступили вот-вот хлынут. Ему дело здесь, а ей мучаться чернавкой, да ещё в добавок рассказал, что из половецкого полона бежала! Знамо дело, как с такими девицами здесь обходятся — коли волочайкой (женщина для утех) прослывёт, одной из наименьших зол будет, а то и вовсе убить могут.

В этот момент в её животе так звонко заурчало, что слышно было наверное во дворе. Невольно усмехнувшись, Храбр из плетёнки, принесённой с собой, достал кусок подового хлеба да две махотки (маленький кувшин без ручки, с широким горлом) с отваром шиповника и мёдом. Краюшка моментально пропала, едва насытив пустой желудок Сороки.

— Я завтра в ночь в разъезд пойду, вернусь не скоро, может статься то и вовсе через пяток дней, а то и через седмицу. Ты одна здесь останешься, утишься и не высовывайся, — покопошился в плетёнки, нащупав кусок пасконницы и омочив его в отваре, придвинулся к Сороке. — А если не обработать раны, могут шрамы остаться.

— Одним больше, одним меньше — разницы нет, — обиженно надув губки, отвернулась от Храбра, который самонадеянно поспешил принять съеденный Сорокой хлеб за знак примерения.

— Руку дай, — настоятельный тон звучал по-доброму нежно.

Сорока послушно протянула руку и зажмурилась, терпеливо снося пока тот осторожно, но со сноровкой, отодрал уже прилипшие к коросте мелкие пеньки соломы, оглядел багровые метки на тонких запястьях, оставленные путами, потом, смочив тряпицу в шиповником отваре, он тщательно отёр девичьи ладони от грязи, поглядывая из под густых, прямых бровей на сморщенное от боли лицо Сороки.

— Ты как дитё, — хмыкнул он, а потом добавил, понимая что та ждёт объяснений. — Мне нужно было встретиться с их наместником, а твой побег мог бы только всё испортить. Прости, но я не думал, что это могло так далеко зайти, — искал прощения, увещевато заглядывая в её лицо. — Помоги мне ещё совсем немного.

— Чем это? — недовольно буркнула и тут же попыталась принять ладонь к себе, ощутив щиплость.

— Лишь не делай ничего, что может вызвать подозрения, — не дал ей выдернуть рук, крепко но нежно те захватив. — А потом я заберу тебя с собой.

— Ты пропал на три лета, и думаешь, так легко получить от меня прощения?! — последнее слово она почти проскулила — толстая заноза не сразу далась Храбру.

Он озабоченно исказил лицо, вовсе не желая причинять Сороке боль, и принялся с ней на пару часто обдувать сбитую ладонь. Затем взял пальцем мёд из плошки и, трепетно водя им по содранной коже, обдувал раны тонкими струями воздуха из своих трубочкой сложенных губ.

— Зачем искал его? — девица оглядела свои руки, но всё же украдкой, мимо них, смотрела на склонённого над ними отрока, по которому до жути скучала, и вроде как простила, но всё равно сделала обиженный вид, когда тот резко обратил свой взор на неё. Тут же сделала отрешённое выражение лица, и как ни в чём не бывало провела языком возле ранки.

Храбр вместо ответа, цепко схватившись за тонкие щиколотки, дёрнул за них, что девица даже не успела что-либо предпринять, и сел на её стопы, крепко зажав её голени своими бёдрами. Задрал порточины (штанины) вверх, оголив ноги до колен. Сорока пыхнула и по своему обыкновению хотела что-то выпалить, но Храбр опередил, засунув той в рот кусочек пчелиных сот, который выудил из плошки: