— Не думаю! — в ответ огрызнулся Извор и обратился к двоюродному брату который с лёгкой усмешкой наблюдал за всей этой перепалкой. — Мир, а я был против, чтоб он был моим побратимом! Видишь, какая у него благодарность?!

Наверное, в глубине своей души Манас действительно понимал, что не успел бы — он и в правду не рассчитал своих сил и, самонадеянно полагаясь на удачу, действовал крайне опрометчиво, что могло стоить ему жизни. И от этого в большей степени ему было нестерпимо тяжело сейчас оставаться среди дружинников, разделять это ликование новоиспечённых братьев — широко развернув плечом он удалился.

— Идём, — сдержанно бросил Сороке, проходя мимо неё.

Злоба и негодование стремительно рвались наружу. Лишь понимание, что Сорока следует за ним, останавливали Манаса, чтоб не дать им изрыгнуться наружу. Как же он хотел сейчас обернуться и получить спокойствие, утонув в её голубых, почти прозрачных озёрах. Как он хотел заключить её в свои объятья, чтоб затихли все его треволнения. Уже возле наместничьего подворья он резко остановился и обернулся назад, чтоб наконец признаться в своих чувствах к ней. И как же он был удивлён не обнаружив Сороки рядом.

Извор одиноко лежал на нарах. Его загорелое лицо изломалось, когда он попытался приподняться на здоровом плече и лишь оторвавшись на немного от своего жёсткого ложа, тут же брыкнулся назад не сдержав протяжный стон. Благо никого не было рядом, чтоб засвидетельствовать его немощь — Храбр видно ушёл спать на сеновал к своей Сороке, утомлённый невольными кряхтениями раненного. Мир где-то задержался, словно о друге своём верном позабыл, а может с докладом у отца.

Неожиданно, оказавшегося в полном одиночестве, молодого дружинника постигло тоскливое уныние, и как-то разом накатило и саможаление. Уже тысячу раз Извор раскаялся в том, что прогнал Зиму, предложившую осмотреть его рану, сославшись, что скоро поправится и там нет ничего серьёзного, что конечно же было не правдой; что всю дорогу бравировал перед ратниками, идя верхом, а когда усилился жар, свалился вдобавок с коня, чем насмешил всех северских — благо отец не видел, а то бы опозорился и перед ним, хотя сейчас Извора меньше всего интересовало, что тот о нём думает — но почему же так остро самого коробит любая мысль о его мнении? А потом ему пришлось провести весь оставшийся путь лёжа на возу — Мир настоял. А ещё пытаясь унять свою лихорадку, Извор тайком искупался в Сейме.

Рука уже почти не двигалась, спина слева, куда пришёлся удар булавой, горела. Пульсировало так, что как казалось Извору, разорвёт его всего.

Так и не поднявшись, Извор потянулся к турабарке возле нар, на которой стоял кувшин с водой. Напиться ему не было суждено — лишь только захватив шершавые глиняные бока здоровой, но крайне ослабевшей рукой, Извор не удержал его, и тот выскользнул из пальцев и опрокинувшись упал на глиняный пол. Сожалительным взглядом полянин молча смотрел, как живительная влага растеклась, став грязной, в ночи она казалась чёрной и непросветной. Такой же непросветностью окрашены все думы болящих, не видящих своим страданиям конца.

Возле двери послышались шаги. С неприсущим для храброго дружинника страхом, Извор закрыл глаза, притворившись спящим, чтоб не выдать себя, не показать свою немощь — то чего боятся воины. Верно Храбр вернулся или Мир наконец решил проведать своего друга— Извор не видел вошедшего, просто так думал. Пришлый поднял кувшин. Почуяв запах душицы, Извор принял решение притворяться и дальше — Мир просто ненавидит душицу, а значит это Храбр. Постоял рядом с нарами возле головы раненного, выслушивая разгорячённое дыхание, склонился почти к самому лицу, обвевая его кожу своими щекотливыми воздушными колебаниями, от которых Извору стало не по себе как приятно.

" Чего ему нужно? — Извор терпеливо выжидал, пока тот наконец свалит к своим нарам. — Даже не поблагодарил. Весь путь до Курска слова даже не сказал, не побеспокоился, как я себя чувствую! А я между прочим за него эту булаву принял!!!"

От обиды, клокотящей внутри Извора, жар лишь усилился. Он понудился открыть глаза, чтоб уже гаркнуть по своему обыкновению, но в тот же миг на его высокий лоб легла холодная рука, тонкая, явно не мужская. "Зима?" — радостно мелькнуло в голове у Извора. Теперь осталось лишь проснуться, более-менее правдоподобно. Только веки сковало, а когда наконец Извор смог их размежить, всё казалось мутным пятном, а протереть глаза — выдать себя и признаться в притворстве, чем поставить себя в неудобное положение. Придётся дальше притворяться. Хотя может и не придётся— постепенно испарялись и его последние силы. Он хотел что-то сказать, но губы слиплись. Досадливо вздохнул, когда хладная рука отольнула ото лба.

Журчащие звуки ударяясь о стены и витая в тёмной клети звеняще сообщили, что женщина что-то отливает из кувшина, верно принесённого с собой. Заботливо просунув руку под его мощную шею и поддерживая голову в приподнятом положении, приложила плошку к потрескавшимся губам, давая боярину напиться. Тот даже забыл, что притворяется спящим, и присосался к краю, громко и с жадностью проглатывая отвар душицы, кажущимся тогда слаще сбитня.

— Не торопись, — прозвучало мягко и нежно, что Извор распахнул свои глаза и замер, пытаясь высмотреть черты лица, которое стояло перед ним туманным пятном.