***

Скрип тележных колёс и перестук копыт заполонил весь детинец, сообщив о возвращении дружинников. Восторженный гомон нагло ворвался в самые верха терема, что сенные и теремные девицы в любопытстве, не имея природного усердия сдерживаться, повылезали из окон, откровенно любуясь этой мощью северских воинов.

Они, конечно, израненные, побитые, в окровавленных доспехах, в добавок изнурённые затянувшимся походом, но неимоверно довольные — отбили полон, обозы с пушниной и ещё с лихвой прихватили всякого добра, которые половцы награбили в соседних весях. Жены заботливо и с нескрываемой радостью бежали навстречу к своим мужьям, а те утопали в их нежных объятиях. Были, конечно, и те которые не сдерживали своих слёз… слёз скорби. Их молчаливо провожали печальными взглядами, не смея выказывать своей радости рядом с погибшими собратьями.

Сорока, с сердечным замиранием бегая между дружинниками, вспоминающими этот бой, искала Храбра. Нигде его не обнаружив, скрепив сердце, почти на негнущийся ногах направилась к телеге, возле которой стоял тихий плач. Проглотив своё волнение, которое стучало в висках и, отрицаясь даже помыслить о плохом, она наконец пересилив свой страх, открыла глаза, чтоб рассмотреть павших ратников. Такие молодые, светлые и красивые лица, но такие холодные и безжизненные.

Вот девица оплакивает своего жениха, а вот — жена с детьми погодками, с круглым животом склонилась над изувеченным телом. А рядом ещё одна припала к груди супружника, словно желая дыхание того уловить, а сама его кулак крепко зажатый, заботливо от запёкшейся крови отирает — не удалось ей обручальный перстенёк взять.

Одно лишь тело оставалась неоплаканным. Одиноко лежало на телеге, словно о нём все забыли. Лица не разобрать — шестопёром снесло.

— Храбр? — не веря увиденному и не желая принять злую действительность, Сорока вкопалась на месте. Пересилила свой страх — тяжело переставляя ноги, направилась к телеге. Шаг— в ушах глухо, два — в глазах пеленой слёзы встали. — Храбр, — выдохнула почти не слышно, руку протянула.

— Чего? — пронеслось возле уха сзади.

Сорока вздрогнула от неожиданности, узнав тот голос, и ещё не осознав происходящего, будто во сне Храбра видит, с вопрошающим взором на тело в телеге посмотрела.

— Осляба! — девица пышногрудая да круглолицая из рук бабы какой-то вырвалась, и не видя куда босыми ногами ступает, содрав ступни в кровь, к тому бросилась. Припала к нему, слезами его омывает, трясёт — добудиться хочет…

— Живой?! — заслышав знакомый голос, Сорока испытала облегчение, и нет чтобы последовать примеру остальных и припасть к широкой груди, вместо этого она с разворота принялась Храбра охаживать оплеухами.

— Живой, живой, — уворачивается тот из под несильных ударов. — А ты хотела, чтоб я мёртвым был?!

— Стой ты, визгопряха, — реготал Олексич, словами осаживая девку. — Мне такой ратник живым нужен!

Ликование, накрывшее детинец и одобрительные крики и славословия предназначенные Военегу и остальным дружинникам, немного поутихли, когда в главные ворота въехала последняя телега, почти пустая.

— Что вы замолчали, будто навь встретили? — недовольно гаркнул Извор, обведя всех раздражённым взглядом.

— Полуумок, — Военег сдержанно фыкнул.

— Нахваливают его, — бурчал Извор, пытаясь слезть с телеги. — Где бы он был сейчас, если бы ни я?

— Завидуешь? — беззлобно съерничал Мир, подставляя своё плечо брату.

— Кому? Этому межеумку?! С чего это?! — Извор горделиво отказался от помощи и поднатужившись, что краска к лицу прихлынула, ступил на земь. — Он так нёсся к тебе, что не видел этого поганого половца, который уже почти догнал его.

— Он спас меня, — Мир пытался того унять, окидывая не по делу чрезмерно кичливого воина беспокойным взглядом.

— А я его! — не желал униматься Извор, верно ожидая признания и своего отважного поступка. — Он, пока этих половцев как белок отстреливал…

— Одному в глаз, другого в шею, а третьего прям меж бровей! — восхищались дружинники.

— Я такого не видел за всю свою жизнь, — подхватывали иные. — Казалось, что это его полоз на руке стрелы метал…

— Он на полном ходу троих в миг уложил. Одна, вторая, третья…

— Да не, — перебил его другой, — он их все сразу выпустил! — воздел невидимый лук и неказисто растопырил пальцы правой руки, слово разом три стрелы между ними зажал, натянул к уху несуществующую тетиву и, резко отпустив её, щёлкнул языком.

— Так вот, — недовольно протянул Извор, явно теряя терпение, что его вечно прерывают, — вижу, тот его уже настигает, уже булаву достаточно раскрутил, сейчас запустит — и не будет у Храбра его головушки светлой. Кричу ему: стой!!! А ему хоть бы хны — вторую стрелу метнул, третью, что в зубах держал, уже готовит — не слышит.

— Ты поэтому сам под булаву решил подставиться?! — не выдержал Военег такого сыновьего безрассудства.

— Да она лишь краюшком меня задела!

— Видел я его, просто понимал, что сначала тех степняков должен прикончить, — гонорился Храбр, наконец отделавшись от погони Сороки, которая вкопалась на месте и, вздёрнув брови, всё это с замиранием сердца слушала. — Орал так, что половец видно с перепугу в тебя булаву метнул, — совсем не радостно ответил Храбр, при этом испытывая сожаление, что не успел завершить задуманное, а Извор своим криком нарушил его планы. — Я бы и сам справился!